Римские откровения

23-е откровение: птицы

В тот день весь Рим задрал голову вверх и уставился в небо. Впрочем, это не помешало им заниматься своими глупыми делами. Как всегда.

Дело в том, что в этот день небо Рима наполнили стаи птиц. Невероятные, удивительные стаи, подобные клубящимся и моментально меняющим свою форму облакам. Эти стаи — две, три за раз — проделывали какие-то чудеса, создавая фигуры, скульптурные формы, объёмы, и тут же, в мгновение ока, разрушая их, чтобы сразу создать и разрушить новые. Птицы носились и клубились довольно высоко, и было невозможно понять, что это за птицы. Может быть, обычные воробьи, но в огромных количествах и словно сошедшие с ума. А может быть, и какие-то другие птицы.

Мы увидели их в небе над Пантеоном и были поражены этим зрелищем. Формы, которые принимали стаи, что-то оглушительно напомнили нам. Сначала мы не поняли, что же это было, что показывали нам эти птицы, мечущиеся в высоте. Потом мы догадались и остолбенели.

Повторяем, в небе было одновременно две-три большущих стаи. Каждая из них показывала своё, творила собственные метаморфозы. Но, казалось, была в этих превращениях некая последовательность, некий фантастический замысел. Или всё это только игра нашего воображения?

Вот стая над нашими головами приняла на миг образ человека, несущего на своих плечах другого человека. И нас почему-то осенило: да это Эней, посадивший на себя своего измождённого отца... Но тут же стая разрушила созданный мираж, чтобы превратиться в новую угловато-округлую форму. Да это была Капитолийская волчица, выкормившая Ромула и Рема! Потом волчица развалилась в ужасающем вертиго, и мы увидели коня Калигулы — коня, которого он ввёл в сенат! Мы ничего не придумываем. Так всё и было. Затем мы узрели чудовищный фаллос — тот самый уд, который Гелиогабал вкатил в Рим, вернее, его вкатили юные девы, запряженные в этот член, как бурлаки в баржу на Волге. Была там ещё одна фигура, о которой мы забыли упомянуть: лира, на которой играл Нерон во время пожара. Потом мы узрели чело знаменитого Марка Аврелия и ступню не менее знаменитого гунна. И ещё, и ещё... Какие-то коронованные бабы с остроконечными сосками, словно нос Пиноккио. А вот просто: шлем легионера. А вот — совсем другая история! — мускулистая выпуклая спина счастливого вольноотпущенника. Чаши, чаши!! Вскоре мы уже увидели папу Александра, берущего Лукрецию в той позе, которую предпочитают псы. И были ещё повешенные, болтающиеся на виселице. помните рисунок Пизанелло? И были клубящиеся темницы Пиранези, а между ними, как вспышка, младенческий лоб то ли Агамбена, то ли Эйзенштейна. И Нос Гоголя, Нос Гоголя, исчезнувший из Петербурга, прочь, прочь от снегов и подлецов, в солнечный Рим, где поэт Вячеслав Иванов заперся в Ватиканской библиотеке от лысого Бенито: «Власть отвратительна, как руки брадобрея». Забыть этот блеск, эти снега, этих подлецов — в небо Рима, в небе Рима. И потом, в конце, там были голые девочки и мальчики — должно быть, из республики Сало, и был сам Пьер-Паоло Пазолини, тоже голый, но в фартуке Джотто, Джотто смеющегося. Пазолини, позволь ухватиться за твой фартук!

А потом всё исчезло. Стаи бросились куда-то в сторону, словно были они не стаи, а сам ветер-метеор, могучий поток, река в небе, река, вышедшая из берегов, «миловзоры, миловзоры!», река, как жизнь, которую исчисляют не годами, которая течёт, как волны рек, и в них с лучезарными глазами плывёт бесстрашный человек...

Да, вдруг всё кончилось. И осталась вокруг только одна планетарная мелкая буржуазия.