Римские откровения

27-е откровение: пантеоны

Тогда мы решили взорвать Пантеон. Мы рассудили так: хорошо, у них есть несколько Капитолийских волчиц, в сущности, этими волчицами нетрудно запастись, они небольшие, почти как сувениры. Но есть ли у них в запасе несколько Пантеонов?

Пантеон в Риме — это не то, что Пантеон в Париже. Пантеон в Париже — халтура, туфта, Pfusch. Пантеон в Риме — отнюдь. В римском Пантеоне вы себя чувствуете, как Мюнхгаузен, летящий на ядре. В римском Пантеоне вы как в палимпсесте Пикабиа. Пикабиа был хороший художник, лучше, чем Пикассо. Из двух Пика мы выбираем биа. Из двух Пантеонов мы выбираем римский. Взорвать этот Пантеон — примерно то же, что разбить вазу, будучи князем Мышкиным. Жалко и одновременно захватывающе, душераздирающе и смехотворно.

Мы пришли туда ночью. Дикое, странное здесь было место, а этой ночью — страшное в своём безмолвии. Только где-то кричал глухой голос: «Изольда! Изольда!»

— Тишина какая, — сказал Рикотто.

И опять закричали женским голосом: «Тристан! Тристан!»

— Какая же это тишина? Туристы орут, — заметила Моцарелла.

И опять был крик: «Меджнун! Меджнун!»

— Туристы ли? — усомнился Рикотто, прислушиваясь.

И был последний возглас: «Лейла! Лейла!» А затем снова мёртвая тишина, как в катакомбах после гибели всех ранних мессианцев.

Рикотто вдруг стал заметно дрожать.

— Ты чего? — спросили мы.

— А вдруг это не туристы, а... — он не закончил.

— А кто? — ухмыльнулась Моцарелла. — Призраки? — и тут же добавила серьёзно: — Пошли. Надо дело делать. Сейчас или никогда. Мы или никто.

Рикотто был тем из нас, кто знал всё о взрывах и взрывчатке чуть ли не с детства. Мы присели возле толстой, ужасно толстой кирпичной стены. Рикотто достал из кармана длинную леску, на неё подвесил какой-то невероятно мощный поплавок и закинул это удилище ловчайшим броском в круглое окно Пантеона. Через мгновение он легко дёрнул леску и, повернувшись к нам с кривою улыбкой, сказал:

— Не сорвётся, не бойтесь.

И Моцарелла тут же ответила:

— А никто и не боится.

И мы все, как по команде, кинулись прочь от чудовищного здания.

Так это было. Будто рыбку ловили. А подробнее не скажем. Знаем, да не скажем. В могилу с собой унесём.

Ну а потом мы услышали грохот. Мы уже тогда пиво пили. Холодное. Очень страшный грохот.

А на следующий день в газетах опять ничего не было. Ни слова о Пантеоне. Мы, конечно, немедленно туда отправились и увидели, что место, где стоял Пантеон, окружено некими заграждениями, брезентами, тканями, а сбоку табличка: «Пантеон закрыт на три дня в связи с инвентаризацией».

Мы чрезмерно удивляться не стали, но дырку в брезентах сделали и поглядели. От Пантеона остались рожки да ножки. Рикотто не подвёл. Рожки да ножки остались от бывшего Пантеона. Хороша была взрывчаточка.

Через три дня мы, разумеется, туда снова пришли. Брезентов и заграждений уже не было. Пантеон стоял на месте и толпа туристов как всегда мирно штурмовала его. Или, лучше сказать, осаждала.

Вот такой нам был преподнесён урок. Хотите верьте, хотите нет. За три дня они, эти суки, построили новый фальшивый Пантеон. И никто даже не усомнился.

В детстве мы часто слышали в разговорах старших слова, произносимые со вздохом подчинения или с лукавством: «Плетью обуха не перешибёшь». Нам тогда представлялся безразличный ко всему деревянный столб, перед которым мы в раздумье стояли с маленькой плетью. Но теперь такого видения не возникало. Да и поговорка на язык не лезла. Теперь мы просто переглянулись с Моцареллой и Рикотто и усмехнулись. Просто усмехнулись заговорщицки, как старые друзья под клинками легионеров. Что ж, всё действительно было ясно: взрывчаткой тут не обойдёшься.

Палестинцы, будьте изощрённы и внимательны!