Римские откровения

34-е откровение: алессандра

На следующее утро мы опять не могли выйти из гаража: он был заперт снаружи. Наконец появился Серджио с бутербродами. Он был не в духе. Попросил показать нашу работу. Мы предъявили ему два совершенно законченных холста. Когда он их увидел, у него отпала челюсть. То ли они ему понравились, то ли нет. А может, у него вообще не сложилось чёткого мнения. Мы сами себя помним в подростковом возрасте, когда впервые увидели работы Миро: мы просто не знали, что о них думать. То ли гениально, то ли полная туфта. Но Серджио быстро овладел собой и заявил, что по-настоящему вечные шедевры — capolavori — не могут создаваться за два дня. Мы в ответ сказали, что вообще-то написали их не за два дня, а меньше чем за час. Тогда он совсем расстроился. Он был очень красивым человеком среднего роста, с удивительно пропорциональными чертами, но в расстроенном виде стал похож на кисель. Барбарисовый кисель, впрочем. То есть очень аппетитный кисель, но всё-таки кисель.

Потом он пришёл в неистовство и стал кричать и жестикулировать. Он кричал, что на свете существуют только две великие вещи — футбол и искусство. И что он готов всё отдать ради них. Но что всё же искусство более важно, потому что принадлежит вечности. Но мы сразу же вспомнили нашего друга татуировщика Ботичелли, который говаривал, что искусство умирает вместе с телом. Так мы ему и сказали. И тогда Серджио окончательно разозлился. Он завопил, что даже футбол не умирает вместе с телом. Потому что остаются видеозаписи игр. То есть документация. Мы же возразили, что документация есть товар и мы её презираем. Так но и было на самом деле.

Но тут Серджио посмотрел на свои часы “Rolex” и сказал, что мы должны работать, он не может кормить нас зря. Мы не успели ничего ответить на эту невежливость и ложь, ибо Серджио сразу захохотал, будто это была шутка. Он сказал, что его жена Алессандра сегодня свободна и готова нам позировать. Ещё он обмолвился, что сам предпочёл бы, если бы мы писали Алессандру рядом с новым телевизором, но его супруга отказалась наотрез и пожелала, чтобы мы изобразили её в ванной. Он сказал, что Алессандра обожает живопись Боннара и поэтому хочет быть нарисованной в ванне. И мы отправились к Алессандре с выставленными вперёд чистым холстом и красками.

Алессандра уже ждала нас. Она опять лежала обнаженная в ванне, но теперь вокруг неё плавали розы. На полу были разбросаны подушки, драпировки, туфли на высоких каблуках, стояла тарелка с гранатами, фигами и апельсинами. Алессандра курила и читала большой том. Это был «Симплициссимус» Гриммельсгаузена.

— Porca Madonna! — сказала она. — Почему так долго? У меня вода скоро остынет.

Мы вежливо извинились.

— А ты, Серджио, убирайся! — она досадливо махнула рукой.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя повелительница, — промямлил футболист и исчез за дверью.

— Что я хотела вам сказать о Серджио, — небрежно бросила красавица, даже не удосужившись проверить, не подслушивает ли её муж под дверью, — что же я вам хотела сказать о Серджио? Ах, да, он — дурак.

Она сказала это так, что мы сразу поверили.

— Серджио — маленький человек, — продолжила Алессандра. — И этим всё сказано. Гораздо легче понять, что творится в голове Данте, чем в мозгах маленького человека.

После этого она извлекла из драпировок на полу бутылку арманьяка и предложила:

— Будем пить прямо из горлышка, чтобы ближе познакомиться.

Мы по очереди приложились к бутылке. Это было чистое наслаждение после двухдневной голодовки. Под другой драпировкой оказалось блюдо с сырами и ветчиной.

— Терпеть не могу современное искусство и футбол, — с лёгкой брезгливостью прошептала Алессандра, приподнявшись из ванны и показывая грудь одалиски. — Кажется, мы в этом сходимся. Ибо что такое современное искусство? Воплощённое антисобытие! А я обожаю события, дамы и господа!

Мы только закивали в знак согласия. Трудно было лучше выразить наши собственные чувства в адрес обоих предметов.

— Поэзия, кажется, тоже окончательно прикончена, — с горечью промолвила женщина, прожёвывая фигу. — Поэзия стала личным упражнением некоторых единичностей и не способна более соревноваться с копьём, как во времена Архилоха.

Мы только согласно замычали. Слова тут были излишни.

— И тем не менее, — лицо Алессандры прояснилось, — я хочу вам сегодня прочитать поэму, которая, я надеюсь, будет неплохой преамбулой к дальнейшим более рискованным действиям. Этим я вовсе не хочу приуменьшить собственное значение ритмов и рифм, а скорее указать, как они должны воздействовать на открытую и свободную душу. Побуждать её к полёту и буйству, вот что я хочу сказать.

И она посмотрела на нас своими глазами индейского вождя, приглашающего своих соплеменников к проявлению крайнего неповиновения.

Прямо вслед за этим она начала читать, слегка постукивая пяткой по воде в ванне — отбивая ритм. Немного позже в ходе чтения она стала возбуждаться, бить ногами и всем своим роскошным телом, переворачиваться среди розовых лепестков и даже скрежетать зубами и пускать изо рта пузыри. Это было по-настоящему здорово. Поэма, которую она нам читала, называлась

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

...Но тут чтение поэмы прервалось. Алессандра с диким криком забилась в ванне, как огромная севрюга. Она непрестанно повторяла: «Ах, зачем так горяча кем-то данная свеча?! Ах, зачем так горяча...» И вдруг она вскочила, расплескивая воду, обдавая нас брызгами и розовыми лепестками. Теперь она плясала в воде, разбрасывая руки, ноги и волосы, как хлыстовка в курной избе. Она повернулась к нам спиной, заиграла всей своей мускулатурой и, нагнувшись, обнажила глубокий, страшно зияющий анус, как в стихотворении Рембо. Затем она снова явила нам свои сосцы-колокола и тенистый пупок, как на лучшей картине Арефьева. А бёдра её сверкали, как магометанские клинки, тяжёлые и одновременно девственные лядвия тех гурий, которые ублажают павших воинов в мусульманском раю.

Мы тоже — неожиданно для себя — были захвачены этой пляской и превратились в фавнов и вакханок, в обезумевших дервишей и кликуш, в пьяных матросов и буйствующих суфражисток. Гомер, Лукреций, Бокаччо, Жерар де Нерваль, Петрюс Борель, Лотреамон, Ницше, Розанов, Эмма Голдман, Джек Лондон — все они знали, что человечество раскрывается до последних своих потрохов в танце, что пятки, святые пятки являются золотыми основаниями нашего самостояния в природе и духе. Нижинский имел конечности, лодыжки, ступни, подобные птичьим лапам. Таково свидетельство его жены. Он почти что мог уже летать, его прыжки были журавлиным лётом. Летатлин! Летатлин! Алессандра тоже уже летала по ванной комнате. И мы с ней заодно, как щенки, как птенцы, как орлята. Лучшим стихотворением Бродского является стихотворение о ястребе, который взлетел слишком высоко, был захвачен пластами высшей атмосферы и не мог вернуться на землю, и сердце его разорвалось от нехватки воздуха наверху. Мы были уже примерно в таком же состоянии. Нам не нужно было никакого секса, никакого трения — только прыжки и верчения. И неважно было, что поэма оборвалась до своего конца. Разве «Египетские ночи» Пушкина не обрываются также? А попытка Брюсова окончить пушкинский шедевр не в счёт. Это была безуспешная попытка. «Египетские ночи» именно потому гениальны, что обрываются в воображение читателя. Каково это воображение? Пропасть оно или канавка? Или его вообще нет, место пусто. Или небо над костром? Воображение есть важнейшая способность человеческого существа, чёрт побери, и посмотрите, что они с ним сотворили, маленькие люди и большие суки! Они изничтожили воображение! Поэтому мы в такой сраке!

Ах, зачем так горяча кем-то данная свеча?! Зачем?