Римские откровения

44-е откровение: щи да каша

И снова мы бродили по Риму: Strangers in a Strange Land. Palazzo Spada, Palazzo Farneze, Palazzo della Sapienza. И было там здание, и перед зданием люди, и люди держали в руках бокалы с вином. Галерея? Ну конечно же, галерея, читатель!

И вошли мы в эту галерею, и толпа сомкнулась вокруг нас как море, но было это не море, а толпа дураков. И говорили они на разных языках, но смысл их речей был один, и в словах их заключался единственный корень: щи. Щи с красной капустой. Щи с белой капустой. Щи со сметаной. Щи с мясом. Щи украинские. Щи немецкие. Щи итальянские. Щи русские. Щи бразильские. Щи, которых поищи. Щи, в которых есть прыщи. Щи с водицею Виши.

И в этой толпе тупиц было одно лицо, которое вдруг нам улыбнулось и сказало: “Ciao!” Мы очень обрадовались, но это оказалась ложная тревога. Просто некий тип, которому нечего было делать. Вот он и здоровался с кем попало. И заводил разговор с кем попало. Но, на его беду, мы действительно были кто попало.

Вот он нам и говорит:

— Хорошая выставка, правда?

А мы в ответ:

— Говно.

А он нам:

— Говно тоже может стать искусством. Например, у Пьеро Манцони говно — это искусство.

А мы ему:

— Пьеро Манцони сам говно.

А он:

— Ну, если Манцони для вас говно, то кто не говно? Вы, наверное, Микеланджело Пистолет-то любите.

Тут мы в смех ударились. И говорим:

— Микеланджело Пистолетто — говно старое и невонючее.

А он, эрудит, нам в ответ:

— Но уж Алигьеро-э-Боэтти не назвать говном никак. Он — художник.

А мы ему в пику:

— Пистолетто — говно с коркой, а Боэтти — говно мягкое, деликатное.

Он даже захихикал, решил, что с недоносками разговаривает.

— Ну, хорошо, — говорит, — ну, а Маурицио Каттелан — говно или нет?

— Как же, — отвечаем, — ещё какое говно. Говно на палочке.

Тут он призадумался и молвит:

— Так вам, видно, всё современное искусство не нравится?

А мы ему с усмешкой:

— Так оно и есть куча говна.

Тут он даже захихикал от восторга. Подумал, что мы полные дебилы и ретрограды и что таких людей уже днём с огнём не сыскать. И в качестве самого главного аргумента с подковыркой говорит:

— Ну а что же тогда, по-вашему, не говно? А?

Тут пришёл наш момент. Мы были наготове, впрочем. И поэтому сразу же и в полном самообладании обосрались себе в руку и протянули эту руку ему. Там была великолепная куча настоящего свежего говна.

— Вот, — говорим, — вот это не говно.

Но когда он это наше говно в простёртой руке увидел, то так испугался, что прямо-таки заметался на месте, как сукин сын. А мы ему всё показываем говно и показываем. Так что этот наш собеседник моментально начал продираться сквозь толпу в противоположном от нас направлении. И вскоре совсем исчез.

А мы остались стоять с говном в руке в густой вернисажной толпе. И руку чуть опустили.

Только вдруг откуда ни возьмись прямо перед нами появляется громадного роста сеньор в очень приличной и даже несколько щегольской одежде. Прямо перед нами — словно из земли вырос. И говорит:

— Здравствуйте пожалуйста. Я — куратор этой выставки. И про вас я, кажется, кое-что уже слышал. Так давайте же познакомимся по-настоящему.

И с этими словами он протягивает нам свою благородную руку и вроде бы собирается назвать своё имя и услышать наше. Но только не получилось, не успел. Потому что мы ему в свой черёд нашу руку для познакомства протягиваем, а в этой руке, как помнит читатель, свеженькое говнище. И куратор эту нашу руку, ничего не приметив, пожимает.

Однако лишь только состоялось это рукопожатие, лицо нашего куратора приняло тревожное выражение. И взглянул он на свою руку. А на ней — наше говно. Много, много говна. Он так и обмер.

— Что это? — кричит.

А мы говорим:

— Как что? Искусство.

А он рычит в полном смятении:

— Какое искусство? Это — говно.

— Да, — говорим, — но ведь искусство и есть говно. Или говно есть искусство?

Но он от этой диалектики был уже далёк. Он был в диком шоке и на гране чего-то страшного. Нам это страшное, впрочем, созерцать не хотелось, ибо мы не большие любители ужасов. Поэтому мы поспешили прочь. А он, наверное, поспешил в туалет. Или, может, к карабинерам побежал жаловаться? Или в госпиталь поехал — говно на пробу сдавать?

Не знаем, не видели. У нас уже другие заботы были. Или, точнее, одна забота: утверждение поэтического статуса человека на Земле.