Римские откровения

18-е откровение: созерцание

Мы сидели в парке Боргезе, в этом удивительном парке, похожем на парк в любом провинциальном городе. Мы сидели на скамейке, изрезанной перочинным ножом, с признаниями в любви, с изображениями фаллосов. Мы сидели под бюстом Леонардо да Винчи с отколотым носом. А по соседству бюст Торкватто Тассо вообще был украден или разбит. Мы сидели в каштановой аллее и смотрели на народ.

Мимо прошла молодая пара с двумя маленькими детишками. Детишки шли заплетающейся пьяной походкой, которой часто ходят детишки. Эта походка есть спасение человечества.

Сегодняшнее человечество идёт не шатающейся походкой, хотя оно — шатающееся человечество. Как бы это объяснить? Очень просто: нужно дезертировать из этого человечества, нужно из него выбежать. Нужно выработать заплетающуюся походку, вернее, усвоить её.

Эти детишки постоянно останавливались, задерживали родителей. Они не знали, куда

им идти, а папа и мама знали. Когда ты не знаешь, куда идти, это лучше, чем когда тебя ведут суки и дураки. Детишки нагибались и поднимали каштаны. Так и нужно действовать, это и есть саботаж. У родителей заботы, но каштаны в парке Боргезе важнее всех папиных забот. Как бы это объяснить?

Вот замечательное стихотворение, принадлежащее великому поэту:

После такого стихотворения, кажется, уже ничего не надо объяснять. Вы понимаете, читатель? Не нужно быть капитаном, не нужно быть папой, а нужно быть китом, гагарой. Не нужно быть кочегаром, нужно быть альбатросом. Почаще.

Это очень правильно: сидеть в парке и смотреть по сторонам. Там, на сцене возле старой стены, заиграл духовой оркестр. Мы переместились туда.

Там сидела эта старуха. Под холодным пальтишком. Она сжимала сумочку в пальцах, как реликвию. Она имела глаза, как у подстреленной лани: взгляд божественный, странно сжимающий горло, взгляд не старухи, а ребёнка — в нём удивленье всегда. Пришла сюда послушать оркестр, громыхавший металлом, хоть заёмным геройством волнующий грудь. И жадно слушала песен воинственный гром.

Эта старушка имела могучую солидарность с теми детишками. Она была с ними в заговоре. То бочком, то вприпрыжку — не желают, а пляшут. У подстреленной лани глаза точно сверла и мерцают, как ночью в канавах вода... Чуждость, чуждость этому подоночному обществу!

Таковы были наши наблюдения в парке. Ещё там была карусель, на которой было как бы написано: poverty and abandonment to pure happiness.

Так что в этом парке было всё-всё-всё, и можно было надеяться даже, что где-то поблизости, где-то в деревьях, бродит с хлыстом Настасья Филипповна и тоже слушает звуки оркестра и думает о чём-то важном и дерзком.