Римские откровения

45-е откровение: коты

“Benissimo!” — сказали мы. Наше настроение явно улучшилось. После оперирования с говном оно всегда улучшалось. Когда вы покакаете, вам становится легче. Но если вы не просто покакаете, а ещё и сделаете специальный жест с говном, создадите говнистую ситуацию, если вы сможете правильно использовать говно, тогда ваше настроение улучшится вдвойне. Больше, чем вдвойне, — втройне. Так что мы совсем не удивились могучему приливу сил, который вдруг ощутили, выскочив из галереи.

А на той же улице оказалась еще одна галерея. И в ней тоже было открытие. Такая уж у галерей политика — устраивать вернисажи в один и тот же день, чтобы привлечь всех идиотов, заманить всех кретинов, поймать всех дураков.

В этой галерее болванов было не так много, но зато здесь стояли отборные болваны. Это были критики, художники с положением, коллекционеры, любители, знатоки, профессионалы, судаки в сметане. Об этом легко было догадаться по их виду — стерильному, выхолощенному, ухоженному, противному, высокомерному, уверенному, бессмысленному, отталкивающему всё живое. Эти люди привыкли думать, что они — элита, боссы, тузы, интеллектуалы, наследники, хозяева, преемники, жрецы, толкователи, избранники и эксперты. И они знали, что пришли на правильное, успешное, состоятельное, беспроигрышное, кредитоспособное, обоснованное и умело организованное мероприятие.

Выставка была сфабрикована знаменитым итальянским дельцом от искусства, раздутым ничтожеством, пустышкой из пустышек, липким пачкуном, пронырливым упырём, торговцем, мелким хищником, халтурщиком, вульгарным мозгоёбом, куратором, фальшивящей свистулькой, раздутым гондоном, бездарным критиком, работорговцем художниками, дешёвым манипулятором, стервятником, недотыкомкой и хапугой по имени Бонито-Олива. Он был одним из самых крупных мертвяков художественной сцены Италии, держателем поганеньких акций.

В выставке участвовали как живые, так и отжившие художники. В целом эта выставка являла собой гнилой пузырь, кузькину мать, дрянцо в яйце, сыроватый товар из смердящего трюма, хворь малолеток и старцев, липучку для мух, мышьяк для дохлых мышей, бром, испорченную сыворотку, сметану с тараканом. Эта выставка была состряпана за пару дней и не могла обмануть даже младенца, который только что открыл глаза на свет божий. Не выставка, а бзда. Но зато все художники были почётными академиками или молодыми славостяжателями. Одно из двух. Бзда или мзда.

Было винишко и арахис в кубышке. И была ещё некая сиволапая молодёжь, собранная из Академии художеств, дабы получить из розовых лап Бонито-Олива факел червивого склепа искусств. Такие, как Бонито-Олива, всегда хотят иметь молодёжь под смердящей подмышкой. И молодёжь идёт и стоит в очереди.

Выставка называлась “Excellenza, Excellenza!”.

Мы просто начали гадить, как разбушевавшиеся поганые коты. Это, кстати, интересно, что в современном искусстве есть всякие амплуа и роли, а вот просто быть по-настоящему поганым котом запрещено. А если будешь, если посмеешь — сразу скалкой по башке дадут или в пыльный мешок упрячут. И всё-таки мы посмели, всё-таки разбушевались подобно истинным помойным котам. Мы таких в самом деле встречали в разных городах и странах. Восхитительные звери, знающие цену имманентности.

Однажды на острове Хвар мы жили в сарае, в окрестностях которого паслись и скитались бездомные маленькие тигры. Эти кошки, почуяв, что мы сродные им твари, повадились к нам в сарай в гости. Мы их привечали и угощали. Был там серый, любящий выгибать спину, был там чёрный с маленьким голосом, был полосатый с глазами опасной нищей бестии. Была ещё и парочка братьев, нежных и наглых, с такими повадками, будто они сто лет прислуживали ведьмам на Лысой горе. Так вот, все эти твари у нас столовались и прохлаждались. Мы им покупали сосиски в лавке, и они эти сосиски в общем одобряли. Но однажды случился бунт.

Дело в том, что мы им не отдавали все сосиски сразу. Считали, что несколько сосисок нужно оставить про запас, на завтра. Кошки это поняли и возмутились. Во время одной из кормёжек они на нас налетели и потребовали все сосиски мигом. Мы не уступали. Тогда они подняли такой бой, рёв и вой, что стало страшно и мутно. Бестии прыгали на стол, стулья и на нас тоже. Это был совершенно справедливый и оправданный бунт во имя немедленной и всецелой удовлетворённости страсти. И в самом деле, почему не подарить все сосиски разом, почему только часть? Это — жлобство.

Так вот, возвращаемся к “Excellenza, Excellen-za!”. Мы начали действовать как островные кошки, друзья и наставники наши. Рвать, орать и порхать. Рвать отношения власти, орать на представителей власти, порхать как бабочки, ничего общего не имеющие с властью. Так действуют недомашние кошки, превосходные мошки и безрассудные крошки. Пошли вы на хуй, Бонито-Олива и Иосиф Бакштейн! Пошли вы в жопу, здравый смысл и приличное поведение!

На хуй Мизиано и весь их клан! Чтоб вы сдохли, дешёвое всепонимание и ежедневный подсчёт околичностей! Сгинь, обыденное человечество! Играй же на разрыв аорты, с кошачьей головой во рту, человек, переставший быть человеком!

Публика тут попросту устранилась. Покинула стены галереи. Снобы вышли наружу, лицемеры прыскали в кулак, тупая молодёжь таращила зенки, администрация в страхе совещалась. Самого Бонито-Олива здесь не было. Он не пришёл, хотя мы его поминутно вызывали на схватку. Мы орали: «Бонито-Олива, трус и блядь, выходи на бой, мы хотим шутить с тобой!» У нас был настоящий задор, но блядун не появлялся.

Зато вдруг откуда ни возьмись возникла небольшая пухлая пятидесятилетняя женщина с помятым лицом императрицы Екатерины II после случки. И тут же начала на нас давить и нас гнобить.

— Вы что, думаете, что вы такие радикальные? — сказала она.

Мы схватились за животики. Слово «радикальные» всегда поражало нас своей глупостью.

Мы ухохатывались над ней и её постановкой вопроса.

— Никакие вы не радикальные, — продолжала она, — а инфантильные и ищущие внимания. Дешёвого внимания. Как глупые подростки.

Это были обычные обвинения в наш адрес. Тётенька оказалась воплощением уродливого благомыслия и пошлого наблюдения. В голове у неё гуляли ошпаренные клопы.

— Настоящие радикальные художники сейчас в Китае, — сказала она. — Я недавно была в Шанхае на перформансе. И попала в тюрьму вместе с художником.

Мы всё ещё гоготали, но тут заинтересованно спросили:

— И сколько вы пробыли в тюрьме, мадам?

И она ответила:

— Одну ночь.

Тут мы просто завизжали в чёрном пароксизме неизбывного хохота. Эта бабка даже немного испугалась и отошла в сторону. Мы её не преследовали, а просто плеснули на неё немного белого вина.

Она взглянула на нас, словно развратная аббатиса, готовая применить отравленный кинжал. Да только кишок у неё было маловато, да и мозги у неё зачахли. Кинжал её остался в позапрошлом веке в катакомбах монастыря или борделя.

Мы поглядели ей вслед, и сердце сжалось: какая мелкотравчатость! И что же мы здесь делаем, на что тратим время? И это после Капитолийской волчицы? Как же найти свою жизнь, куда она подевалась? Где наши пути-дороги? Как пройти по ниточке и не свалиться? И как протянуть эту ниточку в небе?