Руководство королевы красоты по убийствам

Восемнадцать

Я всегда считала, что Голубой хребет обладает своим особым настроением, атмосферой, если угодно. В день, когда в шестом классе я выиграла первое место на конкурсе курятников, горы были гордыми и величественными. В день, когда в старшей школе я начала работать на конюшне, горы выглядели неуверенными, но полными энтузиазма. В день, когда я уехала из дома в колледж, они были задумчивыми. А в день, когда умерла мама, горы стояли мрачные и скорбели вместе со мной.

Сегодня горы были в замешательстве, когда я держала над головой клатч – подарок Лэйси, – крепко сжимая его пальцами по дороге на утренний чай. Капли дождя, почти туман, спустились над Дворцом Роз, и я едва могла разглядеть вдалеке горные пики. Зато вполне могла представить разочарованных конкурсанток, которые ругались из-за влажного воздуха, отчаянно теребя свои прически.

В моем клатче был блеск для губ – идея Лэйси – и пять поляроидных снимков с обвиняющей надписью. Взять их с собой тоже была идея моей подруги.

ОНА УБИЛА ИХ ОБОИХ. Эти пять слов проносились в моей голове, повторяясь снова и снова, как заклинание. Я пыталась обдумать все способы, которыми можно было бы вычислить, кто подложил их в мою постель, не говоря шерифу. И вдруг он оказался рядом со мной собственной персоной.

Шериф Стронг был одет все в ту же форму, но добавил ковбойскую шляпу, которая делала его похожим на настоящего шерифа с Дикого Запада. Он шел, нахмурившись, устремив взгляд под ноги и полностью игнорируя меня.

– И вас с добрым утром, – сказала я, заставив его остановиться.

Шериф уставился на меня, словно недоумевая, кто я.

– Дакота Грин, – напомнила я ему. – Вы вручили моей тете пару модных браслетов, прежде чем посадить ее в тюрьму.

– Я знаю, кто вы, мисс Грин, – сказал он таким тоном, как будто это я ему нагрубила.

– Окей. Вольно, офицер, – ответила я, сбитая с толку его недружелюбным тоном. Мне казалось, что вчера между нами что-то промелькнуло, но это было до того, как он арестовал мою тетю.

– Прошу прощения. Я иду туда, – он указал на особняк. – Вы что-то хотели?

Он всем своим видом выражал нетерпение. Нет, этот человек определенно не заслуживал моих показаний.

– Нет, от вас ничего, – отчеканила я ледяным тоном.

– Одинок, как рыболов, – пробормотал он себе под нос.

– Прошу прощения? – усмехнулась я. – Терпеть не могу рыбу.

– Нет… Фишер – это такое млекопитающее, живущее в Канаде. Другое название – куница-рыболов… Одинок, как рыболов. Мои бабушка и дедушка из Альберты и часто использовали это выражение.

– А, понятно. Мне больше нравится «одинокий волк». Звучит более дерзко.

Он почти улыбнулся, и я поняла, что мне нравится, как расслабляются его плечи. Казалось, он вот-вот перейдет к более приветливой манере, но в этот момент его рация запищала, и шериф тут же вернулся в деловой режим.

Он вслушивался в помехи.

– Связь здесь, конечно, ужасная.

Я кивнула, чтобы показать, что не смею его задерживать. Он повернулся и ушел.

Я хотела поскорее забыть об этой пародии на общение. По мере приближения к утреннему чаю мне почти удалось убедить себя, что, несмотря на чье-то проникновение в мою комнату, мне не нужна помощь шерифа… пока.

Окна веранды пропускали утренний свет, но каркас вокруг них выглядел как гигантские черные паучьи лапы, раскинувшиеся над женщинами. Вдоль стен висели растения всех видов и размеров: каролинский жасмин, лианы глицинии, бостонские папоротники, даже несколько суккулентов.

Ярко одетые женщины устремились внутрь на наше первое официальное мероприятие сегодняшнего дня, и я не могла не смотреть на них с новыми подозрениями. Может, это одна из них оставила сообщение в моей постели? Я допускала возможность, что фотографии подбросил доктор Беллингем, но не была в этом убеждена. Ему пришлось бы войти в коттедж участницы незамеченным, а это не так-то просто. А вот если это женщина…

Возможно, у него есть сообщница?

Я зарегистрировалась за стойкой под центром стеклянного купола как раз вовремя, чтобы выпить чай с судьями. Солнечный свет создавал прозрачное свечение и своего рода ореол вокруг других женщин, особенно блондинок, которых было как обычно слишком много.

Лэйси сделала мне макияж, нанесла на верхнюю губу чуточку вазелина и одела меня в светло-голубой длинный сарафан – и заодно научила меня отвечать на вопрос, «кто» на мне из модных брендов. Она также одолжила мне свою обувь – сандалии «Валентино» с ремешками – и заплела мои волосы в полукосу, доходящую до середины спины. Пока Лэйси творила эти чудеса, она еще и прорепетировала со мной несколько вопросов, чтобы я была готова произвести впечатление на судей.

– Каковы твои цели на эти выходные? – спросила Лэйси, нанося нюдовые тени для век. Я удивилась, в чем смысл таких теней, и получила в ответ, что нюд используют именно для того, чтобы выглядеть естественно. По мне, это звучит весьма двусмысленно, ну да ладно.

На вопрос о целях я ответила честно: выиграть денежный приз, найти мистера Финча и вызволить тетю ДиДи из тюрьмы, законно или нет. Судя по взгляду, который бросила на меня Лэйси, это не было правильным ответом.

– Ладно, ладно. Моя цель в эти выходные – познакомиться с другими участницами конкурса и стать лучшей версией себя.

– Уже лучше, – сказала Лэйси. – Но в следующий раз постарайся сказать это так, будто сама в это веришь.

Платье хлестало по моим лодыжкам, когда я пыталась пританцовывать, а не мчаться галопом по залу. Это было совсем не похоже на мой обычный наряд, но даже я должна была признать, что выглядела как человек, которому здесь самое место.

– Доброе утро, Дакота, – сказала женщина, протягивая мне карточку четыре на шесть с номером моего стола и временными интервалами, в которые я буду встречаться с судьями. Я узнала ее, когда она приложила руку к груди и тихо сказала:

– Я мама Обри.

– О… да… рада вас видеть!

Обри была одной из учениц на конюшне, девочкой из начальной школы с расстройством аутистического спектра. Она брала уроки верховой езды в качестве терапии. Я не занималась с ней лично, но помогала ухаживать за Беллой до и после занятий. Обри мало говорила, но они с лошадью часами обнимались и смотрели друг другу в глаза, если мы им позволяли. Мне нравилась эта маленькая девочка. Никто из нас не требовал ничего от другого, и мы разделяли интерес ко всему, что связано с лошадьми.

– Она все время говорит о тебе и Белле… Ну, то есть Обри, конечно, не болтушка, но каждый раз, когда она говорит, упоминает Беллу или Коду, милую леди, которая позволяет ей пользоваться щеткой и венчиком для копыт.

После всех трудностей за последние шестнадцать часов эти слова заставили меня почувствовать себя кем-то помимо некомпетентной неумехи.

– Спасибо, что рассказала, – поблагодарила я.

– Спасибо за терпение. Не все такие, как ты…

Последние слова прозвучали с подтекстом, который я не могла расшифровать прямо сейчас, поэтому просто улыбнулась и попросила указать, куда мне идти.

– Да, конечно, – мама Обри тут же вернулась к обсуждаемому вопросу с понимающей ухмылкой. – Судьи были здесь в течение последнего часа, завтракали и обсуждали всех вас. Я почти уверена, что слышала твое имя раз или два.

Я посмотрела туда, куда она указывала, и увидела головы всех трех судей. Они стояли рядом друг с другом, разговаривая. Оставалось только надеяться, что они говорили приятные вещи.

Я повернулась, чтобы найти свое место. За каждым круглым столом стояло по четыре стула, чтобы судьи могли перебирать участников партиями, с карточками и ручкой в руках, записывая все глубокомысленное или непристойное, что мы скажем во время короткой прелюдии. На каждом столе стояли различные пирожные, которые никто не собирался есть, а также чайник и кувшин с водой. В тонкой белой вазе в центре стола красовались три связанные вместе розы – красная, розовая и желтая.

Когда я добралась до своего места, Джемма уже была за столом. На ней было платье цвета лаванды, которое развевалось вокруг ног, и она сидела с идеальной осанкой и скучающим выражением на лице.

– О, как здорово, что ты здесь, – сказала Джемма, и ее голос не выдавал никаких признаков радости от встречи со мной.

– Доброе утро, – отозвалась я. – Как поживает доктор Беллингем?

– Я ему нравлюсь, – просто сказала она, изучая свои кутикулы. – И это главное.

У меня не было времени спросить больше, потому что как раз в этот момент с другой стороны ко мне подлетела Саммер.

– Ура! Снова вместе! – ее энтузиазм был почти заразителен.

– За исключением того, что мы кое-кого не учли в нашем маленьком упражнении по установлению связей, – заметила Джемма.

– Верно, – лицо Саммер вытянулось столь же выразительно, сколь равнодушной оставалась Джемма. – Бедная Савилла! Интересно, как она? Я была бы совершенно убита горем, если бы мой отец исчез.

Я нашла это утверждение любопытным по ряду причин, в первую очередь потому, что у меня самой отца никогда не было. То есть, конечно, у меня был отец – в биологическом смысле, но всякий раз, когда я спрашивала о нем маму, она усаживала меня к себе на колени и рассказывала, как нашла меня в корзине, плывущей по реке, или как феи привели ее ко мне в глубоком, темном лесу одной безлунной ночью. В конце концов, я посчитала это не настолько важным, чтобы продолжать расспрашивать. К тому же не то чтобы мне чего-то не хватало. Мама была лучшей подругой, которая только могла быть, а тетя ДиДи готовила лучшего жареного цыпленка и банановый пудинг, который только можно пожелать. В чем еще я могла нуждаться?

– Уверена, что Савилла поправится, – сказала Джемма безо всякого выражения.

– Я знаю, это прозвучит малодушно, но… – Саммер замолчала и наклонила голову, тщательно обдумывая свои слова. – Очень надеюсь, что они не отменят конкурс.

– Думаю, большинство из нас чувствуют то же самое, – сказала я, указывая на других участниц, готовящихся к общению с судьями.

– Я выхожу замуж, – объявила Саммер, словно это был секрет.

– О, поздравляю! – сказала я, решив, что она планирует использовать выигрыш на шикарную свадьбу.

– Мой жених учится в медицинской школе и хочет, чтобы мы поехали за границу, когда он закончит обучение.

Я постаралась не меняться в лице, узнав о ее очевидном финансовом благополучии.

– Он собирается лечить волчью пасть детям, чьи семьи не могут себе этого позволить, – продолжила Саммер. – А я буду учителем там, где он откроет свою практику.

Мое лицо все-таки вытянулось. Я поняла, что недооценила ее, и снова напомнила себе, что не все конкурсантки одинаковы.

Джемма, похоже, не интересовалась планами Саммер, но точно была заинтересована в победе. Она наклонилась вперед и сказала, понизив голос:

– Ладно, буду с вами откровенна. Я не вижу в вас конкуренток себе, девочки.

И Саммер, и я разом вздрогнули от этих слов.

– Я не пытаюсь быть жестокой, – продолжила Джемма. – Но обычно требуется несколько лет участия в конкурсах красоты, прежде чем появляется шанс стать главной претенденткой. А никто из вас не участвовал в этом конкретном конкурсе так долго, как я.

– А как же то, что новичкам везет? – спросила я.

Джемма не соизволила ответить на этот вопрос, и Саммер сжалась, заметив соревновательный блеск в ее глазах.

– Сколько раз ты участвовала в конкурсе Дворца Роз? – вновь спросила я.

Джемма, казалось, колебалась, стоит ли отвечать.

– Я начала в двадцать два, и недавно мне исполнилось двадцать девять.

Ах вот оно что. Значит, это был ее последний шанс на корону. Рот Саммер вытянулся буквой «О», глаза расширились.

Джемма задержала на мне взгляд на секунду дольше обычного.

– Вот почему мне нужно, чтобы вы обе отнеслись ко мне серьезно.

Я подумала о непрекращающихся звонках коллекторов и количестве сообщений, которые мне нужно будет отправить на следующей неделе – хотелось бы, чтобы с хорошими новостями о погашении долгов.

– Мне нужны деньги, наверное, больше, чем кому-либо другому, – сказала я. – А еще моя тетя в тюрьме. А тебе зачем эта победа?

– Не твое дело, – отрезала Джемма.

– Ну да, как же. Очень даже наше дело, если хочешь, чтобы мы мило пообщались с судьями сегодня утром, – парировала я, откинувшись назад и скрестив руки, прежде чем продолжить нараспев: – Помни, что разговор и поведение – это главный пункт программы дня.

– Ты не обязана делиться, если не хочешь, – сказала Саммер, пытаясь положить руку на предплечье Джеммы, но та отдернулась. – Иногда бывает трудно говорить о личном…

Я хотела сказать Саммер, что она молодец и настоящий педагог, но Джемма снова вмешалась.

– Ничего сложного или личного, – вздохнула она. – Я просто хочу поставить свое собственное шоу. На Бродвее. И это дорого. Я написала сценарий много лет назад о тяжелой борьбе моего брата с болезнью, о пути к выздоровлению, но ни один продюсер не проявил ни малейшего интереса. Так что…

Я была поражена. У Джеммы на самом деле была цель и семья – и, может быть, даже подобие сердца?

– Это очень достойная причина быть здесь, – выдохнула я.

– А я во Дворце Роз в третий раз, но, помимо этого, участвовала в тринадцати других конкурсах красоты, – слова Саммер прозвучали почти как признание. – Единственное шоу, в котором я победила, было самым первым, когда мне было пять лет и талант не требовался. Что это может сказать обо мне?

О боже. Это уже тянет на группу поддержки королев красоты.

– Поскольку у каждой из нас есть причины биться за победу, давайте работать вместе, – сказала Джемма, сверкнув глазами. – За годы участия в Розах я заметила одну неизменную вещь: судьи обожают, когда мы выглядим как лучшие подруги.

Губы Джеммы растянулись в нечто похожее на улыбку. Хм. Я и не знала, что она на это способна.

– У них есть особые маленькие карточки, на которых они записывают заметки и цифры, когда покидают мероприятие. Эти карточки особенно важны, потому что это наилучший шанс набрать очки в разговоре. Когда они подойдут к нашему столу, включите обаяние на максимум. Поболтайте друг с другом.

Саммер с нетерпением кивнула, а я пожала плечами. Что бы ни случилось, все должно было пройти гладко.

Раздался звонок, и мы разом повернулись к женщине, вручившей нам расписание.

– Итак, дамы, сегодня у судей есть шанс узнать о вас больше, чем вы указали в заявках. Сейчас начнется быстрое знакомство. Судьи, переходя от стола к столу, определят лучших собеседниц. У вас будет семь минут на разговор, но поскольку в этом году вас так много, проявите терпение и будьте готовы, что не в каждом раунде судьи окажутся именно у вашего стола. Я позвоню в колокольчик и тем самым объявлю начало и окончание раунда. Мы должны придерживаться строгого графика, чтобы уделить внимание всем участницам. Итак, вы готовы?

Головы по всей веранде закивали, и энергия в комнате моментально накалилась.

– Тогда приступим!

Первой судьей за нашим столом стала Мисс 1962 года, она же Дорис Дэвис, одетая с головы до ног в разные оттенки розового, за исключением ярко-оранжевого шелкового шарфа, обмотанного вокруг шеи.

– Привет, молодежь, – сказала Дорис, медленно продвигаясь к своему стулу. Я почти слышала, как скрипят ее бедра. – Как поживаете сегодня?

– Отлично, – ответила Джемма.

– Потрясающе, – отозвалась Саммер.

– Бывало и лучше, – заявила я слишком честно для соседок по столу.

Джемма толкнула меня ногой, а губы Саммер скривились.

– Но я так рада, что завела новых друзей! – тут добавила я, пытаясь звучать более легкомысленно.

– Чушь, – отрезала Мисс 1962 года. – Твоя тетя в тюрьме по обвинению в убийстве мистера Финча. Это не пустяки.

Мои глаза расширились от ее деловой прямоты. И снова мне понравилась эта пожилая леди, несмотря на всю ее бесцеремонность.

Саммер подалась вперед.

– Вы думаете, мистер Финч на самом деле… мертв? – спросила она, и глаза заблестели от непролитых слез.

– Мертв ли Фредерик Финч? – задумалась Дорис. – Возможно. Здесь его любили, но за пределами этих залов он был распутным сукиным сыном, так что не удивлюсь, если какая-нибудь женщина наконец-то устала от его измен.

– Женщина вроде миссис Финч? – спросила я.

Дорис прищурила один глаз.

– Возможно.

– Уверена, что все скоро определится, – вмешалась Джемма, пытаясь вернуть наш разговор в правильное русло. – Не сочтите меня старомодной, но мне всегда нравились документальные фильмы о том, как близко мы находимся к разным историческим событиям, даже таким масштабным, как мировые войны…

Она трещала не менее тридцати секунд, прежде чем поняла, что теряет свою аудиторию.

– Мне бы так хотелось услышать о тех удивительных изменениях, которые вы наблюдали в конкурсе за прошедшие годы! – нашлась она.

Мисс 1962 замерла, на мгновение задумавшись о существенных изменениях, которые она наблюдала.

– Раньше бюстгальтеры были намного острее, так что мы изображали коммандос задолго до этих ваших стрингов.

Мне понравился ее ответ.

– А как насчет самих девушек, которые соревнуются? – спросила я. – Сильно ли изменились участницы за последние пару десятилетий?

Дорис отреагировала мгновенно:

– Вы все считаете, что обязаны транслировать какие-то убеждения. «Не ешьте мясо!», «Голосуйте за прогрессивных!», #MeToo, в конце концов. В мое время мы были счастливы, если общество позволяло нам говорить о чем-то, кроме того, как стать женой или матерью. Моей собственной матери повезло получить право голоса, и она определенно не ходила повсюду, объявляя о своей политической партии. Сейчас совсем другие времена.

Я изучала женщину, которая была неотъемлемой частью этого конкурса в том или ином качестве почти семьдесят пять лет. Да, она уж точно видела и слышала все.

– А что можете сказать по поводу должности судьи? – решила сменить тему я. – Вы были здесь в две тысячи первом году, когда короновали миссис Финч?

Мысли Мисс 1962 года, казалось, перенеслись в прошлое, как Rolodex[20], перелистываемый назад.

– Да. В тот год ваша покорная слуга тоже была судьей. Но миссис Финч-то не была коронована на самом деле.

А вот теперь мы явно сдвинулись с мертвой точки.

– Ого! – я попыталась изобразить удивление.

– Да-да, абсолютно точно. Коронована была… как же ее звали? Кэти… Кэти Пи-чего-то-там. Кэти Пирс? – Она постучала указкой по подбородку. – Нет, не Пирс.

Дорис поискала взглядом по столу, словно имя ждало ее там.

– Пибоди, – наконец сказала она, щелкнув пальцами. – Да, верно! Кэти Пибоди победила в том году, но на следующее утро она исчезла.

Пибоди. Это имя было в бухгалтерской книге, строка, повторявшаяся из года в год в счетах Дворца Роз на протяжении многих лет.

– В любом случае судить конкурс довольно легко. Мы смотрим и слушаем в дни, предшествующие шоу, а затем подсчитываем баллы в главный день. – Мисс 1962 облизнула губы, а затем откашлялась, чтобы прочистить горло. – Хотя в этом году лишь двое из нас знают, что, черт возьми, мы здесь делаем, а третий приехал, чтобы замутить бизнес. Как обычно.

Она многозначительно махнула рукой вправо, где доктор Беллингем рисовал на салфетке новое лицо для участницы. Девушка сияла, словно не могла дождаться, когда он всадит в нее свой скальпель.

– Наверно, сложно принимать решение, когда вокруг так много замечательных участниц, – Джемма сосредоточилась на Мисс 1962, расправила плечи и улыбнулась, пытаясь сменить тему. Она была профессионалом, я была готова отдать ей должное. – Я очень рада, что могу быть здесь с Дакотой, пока ее тетя в тюрьме.

Мисс 1962 наклонила голову.

– На мой взгляд, ДиДи подписала себе приговор, попав в плохую ситуацию с сами знаете кем.

Это заявление меня поразило.

– Подождите… кого вы имеете в виду? Доктора Беллингема?

– Я не скажу ни слова, – сказала Дорис, когда прозвенел звонок, заставивший Мисс 1962 вернуться на дрожащие ноги и пересесть за соседний столик. Я мельком увидела ее карточку оценок и неожиданно обнаружила, что я получила за разговор все пять очков, в то время как Джемма получила четыре, а Саммер – только одно.

– Мы отлично справились, – сказала Джемма, даря нам двоим редкую искреннюю улыбку. Возможно, совместная работа над общей целью отчасти избавила ее от тоски. – Осталось двое.

Мы просидели три раунда без судьи. Джемма повернулась ко мне и поправила прядь моих волос. Сначала я думала, что она выдернет ее из моей головы, но она тихо рассмеялась.

– Я не такая уж плохая, – ухмыльнулась она.

Мы обе наблюдали, как Саммер несколько раз поправляла вырез своего платья и отбивала мелодию на столе кончиками пальцев.

Наконец наша вторая судья, мисс Кэти Гилман, подошла к нашему столу.

– О боже, милая, я все время думаю о тебе, – сказала она, усаживаясь в кресло. Руки Кэти высказались раньше нее – по-видимому, она вспомнила события предыдущего вечера. – Бедный мистер Финч пропал, а нашу дорогую Деанну Грин увели в наручниках! Ты знаешь, что можешь рассчитывать на меня как на свидетеля! Мы с твоей тетей давно знакомы. Мы дружили еще до того, как я начала продавать ее вещи в своем магазине.

– Я ценю это, – ответила я.

– Твоя тетя – отличная ведущая конкурсов красоты, – сказала Джемма. Затем она начала рассказывать о том, сколько лет участвовала в конкурсе, как гордится своей семьей, как рада быть с нами. Минуты быстро летели, пока она болтала, и Кэти вежливо слушала. Когда прозвенел двухминутный предупреждающий звонок, я вмешалась.

– Извините, что прерываю, но…

Я хотела задать самый насущный вопрос. Мне нужно было узнать кое-что о Финчах, а также, что случилось с Мисс 2001, что имела в виду Мисс 1962, когда сказала, что моя тетя была с кем-то не в ладах. Я придвинулась ближе к Кэти Гилман.

– Мне очень интересно…

– Да?

– Мне очень интересно, насколько хорошо вы знаете доктора Беллингема.

Это был не совсем тот вопрос, на который хотелось получить ответ, но я надеялась, что так она выдаст хоть крупицу информации – как Мисс 1962. Вселенная словно направляла меня к нему, и я хотела убедиться, что правильно расслышала.

– Джим, о… я знаю его… боже, целую вечность! – Кэти окинула веранду взглядом. – В основном он безвреден, но просто… следите за собой рядом с ним. Если он не пытается продать вам процедуру улучшения внешности, он может пытаться ухаживать за вами – или еще хуже.

Когда она произнесла последние слова, вновь прозвенел звонок. Я хотела было остановить ее, позвать обратно, но доктор Беллингем уже приближался к нашему столику.

Он быстро погладил Джемму по плечу, и она слегка вздрогнула. Я снова была благодарна за ее вмешательство вчера вечером – пусть даже ею двигали личные эгоистические мотивы. В какой-то степени.

– Я тебя помню, – сказал он Джемме с нежной улыбкой. – Удалось подумать о ботоксе, который мы обсуждали? Актрисам нужно как можно дольше сохранять свою молодость.

Джемма отстранила его руку и улыбнулась.

– С нетерпением жду встречи у вас в офисе в Нью-Йорке, чтобы сделать процедуру!

Я надеялась, что она лжет.

Доктор Беллингем сел и положил руки на стол. Я заметила что-то странное на его мизинце. Слабая белая линия.

– Вы носите кольцо? – спросила я. Лица Джеммы и Саммер на мгновение замерли в недоумении. Ход моих мыслей явно оставался для них загадкой.

– Не женат, как видите, – ответил он, помахивая пальцами передо мной. Его кадык дернулся, и он добавил: – Но да, я оставил судейское кольцо в своей комнате, торопясь попасть сюда к вам, прекрасные девушки.

Отвратительно. Но… судейское кольцо?

Я вспомнила вчерашний вечер и нашу с Кэти находку в ящике тети ДиДи. Я предположила, что это кольцо мистера Финча, но вдруг оно принадлежит доктору Беллингему? Эти двое были старыми друзьями, а доктор еще и давно связан с конкурсом красоты.

– Фред подарил его мне в память о годах, проведенных здесь.

Он изучал меня, а затем протянул руку и коснулся моей переносицы, прежде чем я успела отстраниться.

– Я могу исправить эту горбинку с помощью очень простой процедуры…

– Как же мне повезло, что она прекрасно сочетается со скулами! – я решила блеснуть своим остроумием.

Доктор Беллингем продолжал изучающе рассматривать меня.

– У вас действительно замечательная структура лицевых костей.

Мы трое сидели молча, не зная, как действовать дальше. Даже Джемма, казалось, растерялась.

– Ну ладно! – Доктор Беллингем глубоко вздохнул и сменил тему: – Итак, я с удовольствием послушаю все, что вы, девочки, готовы мне доверить. Ваши самые глубокие, самые темные секреты…

Он посмотрел на нас с игривым блеском в глазах и добавил:

– Или ваши самые озорные фантазии.

Джемма была единственной из нас троих, кто мог вести себя так, будто он ее очаровывает. Она пустилась в воспоминания об участии в конкурсах красоты в детстве и подростковом возрасте, а затем перешла к подробностям программы шоу этого года, о том, как нам всем придется за считаные минуты освободиться от своих костюмов на открытии, как ей нужно будет облачиться в красное бикини. Она дала ему много пищи для размышлений, пока Саммер и я неловко ерзали на стульях.

– Не искушай меня! А то я оставлю трибуну судей и присоединюсь к вам за кулисами, – сказал он, не скрывая возбуждения.

Внутри меня поднялась желчь от изумления, что этот человек может позволить себе такие комментарии в наши дни и в его возрасте. Саммер и мне нечего было добавить в этот разговор, и, когда прозвенел звонок, мы обе отодвинулись от мужчины так далеко, как только было возможно.

Он протянул ладонь, чтобы пожать мне руку, и когда я неохотно взяла ее, он накрыл ее другой. Беллингем наклонился вперед, обдал меня влажным дыханием и прошептал на ухо:

– Я хотел сказать… Мне очень жаль, что твоя тетя ввязалась в эту историю. Это действительно прискорбно.

Я стиснула зубы и отступила, чтобы изучить его лицо, чтобы увидеть, действительно ли он имеет в виду то, что прозвучало из его уст. Ввязалась? Что это значит? Он обвиняет ДиДи в том, что она сама себя посадила в тюрьму?

Он оказался за соседним столиком так быстро, что я не успела ни о чем спросить. Вместо этого я повернулась к Джемме.

– Что это вообще было? – воскликнула я.

– Ты о чем?

– О том, как ты в красках живописала наши переодевания за кулисами. Это было отвратительно!

– Я делала свою работу. Он дал нам всем по высшему баллу, каждой по пятерке.

В моем понимании это все равно не было оправданием.

– Тебе уже не нужны деньги? – спросила Джемма.

Мы с Саммер молча рухнули на свои места, потому что в глубине души знали: она сделала то, что считала необходимым. Мир конкурсов красоты был странным, но в то же время был и зеркалом мира, в котором женщины оказывались каждый день.

Я внимательно посмотрела на Джемму и заметила за превосходным макияжем усталость. Она занималась этим годами, и у нее были свои причины победить. Но мне не удалось как следует поразмыслить над оправданием поведения Джеммы, потому что именно в этот момент на веранду вбежала Савилла Финч, с широко раскрытыми от беспокойства глазами. Она, в шелковом платье цвета слоновой кости на бретельках и туфлях цвета шампанского с открытым носом, выглядела потрясающе, гораздо красивее любой женщины в этой залитой солнцем комнате. Идеальную картину женственности портили только подошвы туфель. Они были неожиданно грязными.

Савилла, сжимая и разжимая пальцы, обыскала глазами комнату, прежде чем поспешить ко мне. Все повернулись ей вслед, вероятно задаваясь вопросом, что ей может понадобиться от кого-то вроде меня.

Именно тогда я и поняла, что, похоже, ближе меня на этом конкурсе у Савиллы подруги нет.

– Извините, что прерываю, но мне… Мне нужно, чтобы ты пошла со мной, – голос Савиллы дрожал от неуверенности. – Это по поводу мамочки… Она…

Савилла замолчала и, шмыгнув носом, выдохнула:

– Она не просыпается.