Штабс-ротмистр Романов

Глава 7

Глава седьмая

Но после образования Маньчжоу-го в 1932 году всё вдруг резко изменилось: японская администрация стала откровенно притеснять русских, давая понять, что не хочет видеть их в Харбине и вообще на территории нового государства. Она проводила политику замещения — заменяла, где только можно, подданных русского императора на своих соотечественников, подданных микадо. В результате многие русские уехали обратно в Россию, кто-то перебрался в Австралию (там давали бесплатно землю под строительство и обработку), но кто-то пока еще думает и на что-то надеется. Не так просто бросить свой дом, свое дело, налаженный быт и уехать в неизвестность. Зато переселенцы из Японии получали от местной администрации немалые привилегии: лучшие участки в городе, кредиты для открытия своей лавки или чайной, льготы при торговле и т.д.

Отец Дзиро был этим страшно недоволен — на него и его семью эти привилегии не распространялись, и он как бы стал «японцем второго сорта». Косу Цунетомо часто говорил (разумеется, строго в семейном кругу), что при русских и китайцах жилось намного легче, богаче и свободней. Выражать свое недовольство громко и при чужих было крайне опасно — можно угодить в лапы японской тайной полиции, которая в Маньчжоу-го имела почти неограниченную власть.

Через день Романову вернули мундир — тщательно выстиранный, высушенный, зашитый и аккуратно выглаженный. Дима облачился в него и сразу же почувствовал себя намного лучше — почти как прежде. Пусть ребра еще сильно болели, пусть синяки не все сошли (и, похоже, нескоро сойдут, особенно гематома на глазу), но появилась какая-то дополнительная уверенность, убеждение в том, что ему рано или поздно удастся сбежать, вырваться из этого плена.

Следили за ним по-прежнему бдительно, Дзиро буквально не отходил от него ни на шаг, но зато ему позволили ненадолго выходить из блиндажа, чтобы покурить и размять ноги. Дима этим пользовался: пока дымил, внимательно осматривал японские позиции, подмечал на всякий случай, что, где и как устроено. Оказалось, что он находится во второй линии обороны, на середине склона высокого бархана, и отсюда были видны далекие русские окопы у реки Халкин-гол.

На нашем плацдарме никакого особого движения или подготовки к наступлению не наблюдалось, все было относительно тихо и спокойно. Хотя, возможно, подготовка велась исключительно в темное время суток, чтобы обеспечить максимальную скрытность и неожиданность для противника. Японцы ведь не дураки, тоже внимательно наблюдают за нашими, не спускают глаз. Они время от времени поднимали над своим высоким барханом «колбасу» — небольшой аэростат с наблюдателем в корзине, откуда было хорошо видно на двадцать верст вокруг, смотрели, что происходит у русских. Полковник Ямагата не сомневался в скором русском наступлении, иначе зачем генерал-майор Бобрянский прибыл в Хамардаб со своей Первой механизированной бригадой, для чего пригнали столько техники, артиллерии и людей?

Чуть позже днем случилось еще одно важное событие: к японцам подошло свое подкрепление — 15-я пехотная дивизия генерал-майора Камацу Мисао, усиленная артиллерийским полком и двумя танковыми батальонами. Для них это была большая радость — могли, наконец, рассчитывать на какие-то активные (и главное — успешные) боевые действия, а не только ждать и сидеть в обороне. До сих пор все их начинания заканчивались или полным провалом, или же приводили к большим потерям, но теперь все могло измениться и пойти по-другому.

Генерал Камацу на правах старшего по званию принял на себя командование всеми японскими частями, находящимися у реки Халкин-гол, и начал свою деятельность с того, что решил лично осмотреть позиции. Прибыл он и в батальон, где держали Дмитрия Романова. Нового командующего войсками, само собой, сопровождал старый — полковник Ямагата, давал по мере необходимости пояснения, докладывал об обстановке и знакомил со своими офицерами.

Полковник Ямагата был очень недоволен тем, что его отодвинули на второй план, однако своих чувств никак не выказывал, держался с генералом исключительно вежливо и очень почтительно: железная армейская дисциплина и вбитое с детства уважение к старшим не позволяли ему критиковать действия начальства.

Камацу весьма критически оценил военные успехи полковника — почти никаких серьезных продвижений нет, если не считать небольшого плацдарма, захваченного за рекой Халкин-гол, да и то с ним — очень большие проблемы: находится под постоянным российским артиллерийским обстрелом, очень трудно переправлять людей и боеприпасы, эвакуировать раненых и разбитую технику.

Генерал-майор также неодобрительно покачал головой, услышав о сожженных, разбитых японских бронемашинах (потеряли почти все), раздавленных русскими танками орудиях и гаубицах (много!), о людских потерях (очень много!), но зато похвалил Ямагату за изобретательность в деле защиты от русских «Ратников», «Добрынь» и «Муромцев». Ему очень понравилась идея полковника с противотанковыми минами на длинных бамбуковых шестах и на проволочных растяжках, а также глубокие ямы-ловушки, вырытые на самых танкоопасных направлениях. В какой-то мере удовлетворил его и вид стальных остовов сгоревших русских броневых машин, оставшихся на поле боя…

Разумеется, Ямамата не мог не похвастаться своим именитым пленником: подвел генерала к блиндажу и. раздуваясь от гордости, сообщил, что командиру его разведроты, лейтенанту Якамура Йоши (он тоже присутствовал — как виновник торжества), удалось взять в плен русского штабс-ротмистра, причем не какого-то там простого армейского офицера, а самого Дмитрия Михайловича Романова, младшего сына русского императора Михаила Третьего. Вот он, полюбуйтесь, господин генерал!

Для Камацу эта новость стала полной неожиданностью, он даже переспросил полковника, правильно ли он понял. Ямагата важно повторил: да, мы взяли в плен настоящего русского принца. И указал на Романова. Камацу некоторое время рассматривал Дмитрия (того вывели из блиндажа для показа высокому начальству), затем что-то сказал. Капрал Косу (он, как всегда, был переводчиком) с поклоном протянул генералу Димину военную книжку.

Камацу ее полистал, посмотрел, попытался сличить маленькую фотографию в документе с оригиналом, но, похоже, не смог: Дима выглядел совсем не так, как на фото, которое подпоручик Митя Романов сделал почти три года назад, когда получал свою военную книжку. Он стал старше, сильно похудел (война этому весьма способствовала), лицо приобрело мужественность, серьезность, суровость. Да и синяки с кровоподтеками, как и полностью заплывший левый глаз, мешали провести полную идентификацию.

Генерал Камацу — спросил, почему пленник в таком странном состоянии (бить пленных офицеров, даже чужой армии, не позволялось, тем более — члена императорской фамилии), и полковник Ямагата, кланяясь и бесконечно извиняясь, объяснил, что это виноват лейтенант Якамура — он несколько перестарался при допросе, проявил излишнее усердие. Камацу перевел взгляд на лейтенанта, тот согнулся в поклоне гораздо ниже полковника и залепетал в свое оправдание, что «русский принц Дмитрий» ударил его головой, разбил нос и что он не знал сначала, кто это такой, иначе бы, конечно, никогда бы себе не позволил, наоборот, проявил бы терпение и уважение…

Генерал удивлено приподнял брови: иметь на руках офицерскую книжку и не понять, кто ее хозяин? Вы, лейтенант, разве не изучали в военной школе русский язык? Хоть какие-то знания должны были остаться в вашей тупой голове! Разве не так? Бедный лейтенант согнулся почти до самой земли и залепетал что-то уж совсем унизительно-извиняющееся, Генерал Камацу опять скривился, а потом махнул рукой — типа, уберите от меня дальше этого идиота, видеть его не хочу. Лейтенант Якамура тут же исчез.

Дима наблюдал весь это спектакль, что называется, из первых рядов партера — стоял буквально в двух шагах от Камацу. И с большим интересом разглядывал генерал-майора: тот был довольно высоким (для японцев) мужчиной, очень представительным, в идеально сидящем, ни морщинки мундире, на боку — самурайский меч в черных лакированных ножнах, с длинной прямой ручкой (точно такие же, к слову, имелись у полковника Яиагата и лейтенанта Якамара), руки — в белых нитяных перчатках. На голове, как и у всех японских офицеров, каскетка с козырьком. В генерале чувствовались твердость, упорство, сила воли и властность.