Штабс-ротмистр Романов

Глава 8

Глава восьмая

Так они и стояли: Дима разглядывал генерала, тот — его. Камацу ничего не говорил — решал про себя, как же ему поступить с необычным пленником. Да уж, сумел полковник Ямагата подгадить, подкинул непростую задачку. Ему следовало поступать очень осторожно, иначе хлопот потом не оберешься. А задачка была трудная, ведь никаких указаний на этот счет не существовало. Такого никто даже представить себе не мог — чтобы в плен угодил сын русского императора!

Генерал спросил что-то у полковника Ямагата, тот кивнул на маленького капрала — он, мол, лучше знает. Косу Дзиро с низкими поклонами залепетал ответ, показывая рукой на блиндаж, видимо, объяснял, как они с «его высочеством Дмитрием Романовым» в нем проживают. Генерал послушал пару минут, потом посмотрел прямо Диме в лицо и еще что-то сказал, капрал Косу перевел:

— Господин генерал-майор Камацу Мисао интересуется, есть ли у вас, ваше высочество, какие-либо просьбы, касающееся вашего пребывания у нас в гостях? Дима усмехнулся: чисто японская формулировка для обозначения неволи! Если он гость, то почему его держат под охраной? И смотрят за каждым его шагом?

Но вслух сказал:

— Да, есть: во-первых, хочу разнообразия в еде, а не только один рис все время, да и порции чтобы побольше. Во-вторых, можно ли получить русские книги и газеты — читать совершенно нечего. В-третьих, самое главное, необходимо сообщить моим родным, что я жив, но нахожусь у вас в плену. Согласно Женевской конвенции, вы обязаны это сделать. Прошу разрешения написать им письмо.

В своем мире и в своей действительности он однажды слышал краем уха, что якобы существует некая конвенция по обращению с пленными, и ее обязаны соблюдать все воюющие страны. Дима не знал, имеется ли подобная договоренность в этой реальности, работает ли, поэтому сказал просто так, наугад — вдруг получится передать весточку о себе? Но, как выяснилось, угадал: судя по тому, как нахмурился генерал Камацу, нечто подобное здесь имелось. И японцы, похоже, были обязаны соблюдать эту договоренность, выполнять прописанные в ней правила обращения с военнопленными.

Генерал-майор помолчал некоторое время, потом начал говорить, Косу Дзиро старательно переводил:

— Господин генерал-майор Камацу Мисао говорит, что две первые ваши просьбы будут удовлетворены — вам постараются давать более разнообразную еду и увеличат порции, вы так же получите все газеты и книги на русском языке, которые удастся доставить из Харбина. Но в третьей просьбе вам, с большим сожалением, будет отказано: Россия и Япония официально не находятся в состоянии войны, следовательно, вы не считаетесь военнопленным и на вас не распространяются положения Женевской конвенции. Прошу прощения, ваше высочество, за это неприятное известие, — Дзиро низко поклонился Романову.

— А кто же я, если не военнопленный? — удивился Дмитрий.

Генерал Камацу что-то недовольно пробурчал себе под нос, затем коротко козырнул Диме (приложил два пальца к козырьку каскетки), резко развернулся и пошел прочь. Дмитрий отдавать ему честь не стал: во-первых, он был без фуражки, а к пустой голове не прикладывают (это им прочно вдолбили в голову еще в военном училище), во-вторых, просто не хотел этого делать (даже если бы имелась такая возможность).

— Господин генерал-майор Камацу Мисао сказал, — снова залепетал Дзиро, — что он сам пока не знает, кто вы такой. Он приказал оставить всё так, как есть.

И в очередной раз низко поклонился Диме:

— Я очень извиняюсь, ваше высочество, но так сказал господин генерал-майор…

Значит, все будет по-прежнему, понял Дмитрий, и сообщить своим, что он в плену, не получится. Ладно, будем сами думать, как спасаться.

Питание после «знакомства» с генералом Камацу изменилось к лучшему: в меню появились галеты и соевый шоколад. Основу блюд по-прежнему составлял отварной рис, но к нему теперь стали добавлять кусочки свинины или курицы, а также какую-то зелень. Через два дня Диме принесли газеты из Харбина — несколько номеров, вышедших четыре-пять дней назад. Значит, сделал он вывод, отсюда до Харбина и не так уж и далеко — если по железной дороге, конечно. Он напряг память и вспомнил, что Семен Замойский говорил ему, будто от поселка Хамардаб до ближайшей станции КВЖД (а она теперь принадлежала японцам) — всего шестьдесят пять верст, в то время как до станции Борьзя российского Транссиба, куда прибывали все войска и грузы для нашей группировки у реки Халкин-гол, было более пятисот. Разница более чем заметная и существенная.

Дима жадно набросился на газеты — это была практически единственная для него возможность узнать, что делается в мире. Но, к сожалению, ответы на свои вопросы он не получил: все газеты, как одна, практически ничего не писали о сражениях у реки Халкин-гол, лишь иногда вскользь упоминали о неком «приграничном конфликте», обтекаемо называя его «небольшим спором из-за ряда монгольских территорий». Мол, это где-то очень далеко, чуть ли не на краю света, нас это никак не касается.

Некоторые статьи носили откровенно прояпонский характер и доказывали право Страны восходящего солнца на чужие земли. Такая позиция редакций была, в принципе, понятна: новая маньчжурская администрация старалась угодить фактическим правителям страны, японцам, и газетчики боялись сказать хоть слово против них или написать что-то не то и не так — газету могли мгновенно закрыть, а ее сотрудников и журналистов выгнать на улицу с «волчьим билетом».

И они уже никогда бы не смогли найти себе занятие по профессии. А это очень серьезно: у всех — родственники, жены, дети, о которых следует заботиться. Выгонят из газеты — и куда идти? Грузчиком на станцию? Так там все места давно заняты китайцами. Таксистом, продавцом в лавку, дворником, сторожем? Та же самая история. Неугодного администрации (то есть — японцам) человека быстро выдавливали из общества, и ему приходилось уезжать вместе с семьей. А это очень трудно и весьма затратно — особенно если тебе уже немало лет и ты всю свою жизнь прожил в Харбине, считаешь его своим родным городом.

Иногда неугодные репортеры просто бесследно исчезали. Все знали, что это работа маньчжурской политической полиции (с подачи японской контрразведки, разумеется), но боялись вслух говорить об этом.

Зато в газетах очень ярко, подробно и красочно описывалась жизнь в Петербурге, Москве и других российских городах. Много говорили о нынешнем необыкновенно душном, жарком лете и огромном спросе среди богатых горожан на дачи и загородные дома, восторженно, вдохновенно писали о новых станциях московской подземки (уже вторая линия!) и о строительстве самого высокого в России жилого дома (в нем будет целых двадцать пять этажей — с самым большим и богатым в Европе гастрономом внизу), осуждали вызывающе-откровенные наряды некой известной светской львицы Д-вой. («И это в то время, когда в обществе приветствуется простота, скромность и близость к народу!») и т.д. и т.п.