Только хорошее

С картиной «…А зори здесь тихие» мы объехали не весь мир, но полмира точно. Если я где-то и когда-то чувствовала себя «звездой», именно в смысле популярности и узнаваемости, то это в Китае. У СССР тогда еще были с Китаем довольно холодные отношения, и вдруг мне звонят и предлагают включить в какую-то делегацию, как представителя от фильма.

— Да, а почему меня? Почему не Андрея Мартынова — Васькова?

— Нет, Васьков не подходит по нравственным критериям, он живет с хозяйкой.

Хотя не было же этого в фильме напрямую! Не было! Я говорю:

— А то, что Комелькова вообще ППЖ — это ничего, не считается?

Ну, полетела. Как выяснилось в Китае картину «А зори здесь тихие» и мою героиню знали и обожали практически все. Они там почти каждую неделю по телевидению этот фильм крутили — так он им нравился. Мы жили в «Шератоне», где все-все вышколено, но обслуга не выдерживала — кидалась ко мне: «Жения! Жения!». Стоило зайти в какую-нибудь

убогую лавчонку, где прямо на тротуаре перед ней чистят рыбу (Китай — вот уж, действительно страна контрастов!), и тоже сразу: «Жения!». У китайцев был такой культ нашего фильма, что они даже у себя в оперном театре поставили «А зори здесь тихие». Мы ходили. Смотрели… И почти у каждого китайца тогда красовался на груди «октябрятский» значок, только не с Володей Ульяновым в центре, а с Женькой Комельковой.

Совсем по-другому встречали нас в Праге. Польша, Венгрия как-то не запомнились — один серый соцлагерь. А в Чехословакии-то мы оказались всего через несколько лет после того, как туда вошли советские танки. После всего этого ужаса и позора. Фильмы показывали то ли в посольстве, то ли в советском культурном центре, но точно не в кинотеатре. Этого просто не могло быть. Помню, как Лена Драпеко удивилась:

— Что это они к нам так пренебрежительно относятся?

— А как ты хочешь, чтобы к нам относились после всего этого ужаса 68-го года?!

Еще был показ «Зорь» в Западном Берлине. Год точно не помню, но тоже где-то начало 70-х. А вот день врезался в память навсегда — 8 мая. День траура в Германии.

Из СССР мы приехали в Восточный Берлин. Нас встречал роскошный Серж Камбаров и повез из Восточного Берлина в Западный. Тогда ведь еще стена стояла. И вот помню это ощущение: за спиной остается шлагбаум, и вдруг на той же улице попадаешь в совсем другое пространство. Другой цвет! Другой запах! По-другому одеты люди! Мы были с Люсей Зайцевой и Ростоцким. Серж выдал нам по 100 марок — бешеные деньги в то время для советского человека, и сказал: «Идите в магазин». Мы пошли. Люська через час или два выбегает: «Ничего нельзя купить! Ничего нету!». Все было, конечно, и именно от этого наступило такое обалдение, когда не можешь выбрать и раздражаешься, и уже вообще ничего не хочется!

И вот 8-е мая, Западный Берлин. Мы показываем «…А зори здесь тихие» в пресс-центре. День траура. Многие одеты в черные костюмы. (Там же погибло в последние дни войны огромное количество мирного населения.) После просмотра фуршет. И кто-то из нашей делегации вдруг предлагает: «Давайте выпьем за победу советского оружия!». Я смотрю на Ростоцкого и он как-то так ловко — раз-раз и перевел тему. Да, он сам воевал! Да, он потерял на этой войне ногу! Но мы уже показали фильм, сказали все, что хотели сказать! И Станислав Иосифович прекрасно понимал, как бестактно и неловко сейчас вместе с этими людьми в черных костюмах пить этот тост. Почти у каждого из них была потеря в семье и раны еще не зажили. Уже одно то, что мы показали «Зори» в Западном Берлине 8 мая — было само по себе совершенно невероятно! Это и была наша победа!

ВЕНЕЦИЯ

Ростоцкий любил и умел дарить. Так он абсолютно лучезарнейшим образом подарил нам с Ирой Шевчук фестиваль в Венеции. Мы прилетели, он нас встретил и был невероятно счастлив. Вообще, человек, который с таким вот счастьем дарит — это совершенно потрясающе! Фестиваль проходил на острове Лидо, из аэропорта надо было добираться на такси. Ну, как на такси — на катере! Он подарил нам море. Мы с Ирой дефилировали по пляжу в цельных купальниках и бесконечно улыбались. (У меня даже фотография есть, где по-итальянски так и подписано «Улыбка Ольги».) Мы еще самые молодые были на этом фестивале из актрис, и вот приходим на море, а нам все кричат: «Бикини! Бикини!». В конце концов все-таки спрашиваем у Ростоцкого:

— Что это такое бикини?

— Так, все понятно. Поехали в город. В магазин. Срочно! Бикини покупать.

У нас денег-то вообще нет, а он: «Поехали!». Тогда я в первый раз оказалась в магазине, где были только купальники, купальники, купальники, все эти бикини-шмекини и… можно мерить! Невероятно! Станислав Иосифович нас приодел и лучился от счастья!

А вот платья для фестиваля у нас были. Еще в Москве, прежде, чем нам ехать в Венецию, Нина Евгеньевна договорилась в Доме моделей на Кузнецком мосту, чтобы нам их сшили и… выдали на время. Осталась даже фотография, где мы с Ирой идем по красной фестивальной дорожке в почти одинаковых платьях. Только я в таком сиреневатом, а она — в зеленоватом.

Жили мы с Ирой в одном номере — в целях экономии, конечно. Но и спали в одной постели, огромной, но все-таки одной! Некоторое недоумение у персонала это вызывало. Но, мало ли, у «звезд» свои причуды… И вот мы уходим на пляж, а наши застиранные такие советские ночные рубашечки, засовываем под подушку. Возвращаемся, и я с ужасом вижу — постель красиво приготовлена на ночь, а поверх нее аккуратно разложена моя старенькая, обтрёпанная ночнушка.

В день показа «Зорь» Ростоцкий очень волновался. Накануне был пресс-показ после какого-то тягомотного турецкого кино. И ничего не понимающие журналисты хохотали, и даже уходили. На следующий день нас поставили последними — на одинадцать вечера! Три с лишним часа! Разноязыкий, веселый, но уже уставший фестивальный зритель. Зал полный, но кто-то шумит, болтает, двигается, а уже идут кадры, когда Васьков принимает пополнение. Ростоцкий в полуобморочном состоянии.

И снова я получила удивительный духовный урок: люди, какими бы они ни были, где бы они ни жили, что бы ни исповедовали, всегда видят, где добро, а где зло! Особенно в кино. Да еще у такого режиссера! Когда девочки на экране начали считать немцев, зал затих. И вот Женька убивает прикладом фашиста, спасая жизнь Васькову… раздаются аплодисменты. С этой минуты зритель стал переживать за нас! И Ростоцкий как-то оттаивал, оттаивал… Словом, не зря мы с Ирой шли в платьях из Дома моделей по красной Венецианской дорожке.

Но мы не знали, что нам предстоит еще раз «отстаивать честь родины». В большом номере Станислава Иосифовича наша делегация принимала то ли режиссеров итальянских, то ли дирекцию фестиваля — не помню. Вдруг Ростоцкий гордо заявляет: «Вы еще не знаете наших русских женщин!», наливает нам с Ирой по стакану водки: «Ну-ка, давайте!». У меня глаза на лоб полезли! Не то чтоб я спиртного до этого не пила, но — столько сразу?! С другой стороны — режиссерское задание. Что делать? Взяли мы с Иркой и хлопнули по стакану водки. Даже не опьянели — такое внутреннее напряжение было. Не посрамили ни режиссера, ни страну!

АФРИКАНСКИЕ СТРАСТИ

Мы прилетаем с «Зорями» в Уганду и прямо в аэропорту предупреждают: «Держите сумочки». И то ли не было самолета к окончательному пункту нашей поездки, то ли еще что-то, но нам предложили переночевать у каких-то советских врачей, чтобы улететь утром. Приезжаем, кто-то нас встречает: «Да вы не бойтесь! У нас тут ничего страшного. Только вот врачи ваши поехали в провинцию и пропали. Может быть, их съели». Ничего себе, думаю, «не бойтесь»!

Фильм мы все-таки показали. Добрались до какого-то селения, буквально в джунглях, натянули простыню между двумя деревьями (киноустановку, видимо, с собой привозили). И вот собрались зрители — голые до пояса, прикрытые юбками из листьев, кто на полу, кто на скамейках…

А дальше нам говорят в посольстве: «Дада Уме Иди Амин — глава Уганды устраивает на побережье большой праздник!». Мы должны быть. И вот стоит огромнейший Иди Амин, рядом его жена в чем-то наподобие сари и во весь живот у нее на этом сари огромный портрет супруга. Праздник был уж точно всенародный — Амин Дада, оказывается, издал указ, чтобы на побережье собрались все племена из всех районов Уганды. Они и собрались. Везде были выстроены палатки, каждое племя танцевало свои танцы — воинственные в основном. Причем, что меня поразило, он издал еще один специальный указ — в честь нашей делегации. Женщины должны быть одеты «прилично». А прилично — это как? В лифчиках. И вот на несчастных, полудиких африканок напялили самые такие простые бюстгальтеры из хлопка, наши мамы носили подобные, с пуговицами на лямках, грубо сшитые. Что-то очень трогательное в этом было. Ну а потом наступил просто кошмар. Товарищи (из посольства) и сопровождающие фильм товарищи (из Госкино) напились и стали отплясывать вместе с африканцами. Это было ужасно.

Уже по приезде домой я узнала, что Дада Уме Иди Амин был людоедом. Самым настоящим людоедом. И когда мы показывали фильм на простыне, и когда «гуляли» на празднике, в холодильнике у него хранилось человеческое мясо.

Но, все-таки поездка в Уганду подарила мне очень важное ощущение. Когда я увидела как эти полудикие африканские женщины и мужчины сопереживают девочкам и Васькову, как они искренни и открыты, поняла — все люди хорошие. Все хотят быть добрыми, хотят вырастить детей, хотят мира. Почему получается иначе? Не знаю. Но в любой стране: в Италии или в Африке, разодетые в пух и прах или вообще полуодетые люди болеют за справедливость, за добро.