Только хорошее

«ВЕЛИКАЯ ТРУЖЕНИЦА»

Однажды я доняла папу, вот просто доняла! В кабинетике он сидел за столом, а я на кровати и канючила: «Пап, ну кого ты больше любишь? Ну кого ты больше любишь?». И он так мягко сказал: «Ну, тебя, тебя», наверное, чтобы не приставала. Ой! Боже мой, как я загордилась. Тут же побежала к средней сестре, Люсе: «А папа меня больше всех любит!». Она плакала, обиделась, переживала просто невероятно. Мама на тот же вопрос ответила очень просто: «Вот рука — пять пальцев. Какой из пальцев ты больше любишь? Все дороги». Действительно, было же пятеро детей: Рая, Люся, Гера и я — выжившие, и маленькая Тамарочка, которая и родилась, и умерла вскоре. Мама горевала о ней всю жизнь. Говорят, я очень похожа на маму. В принципе, тоже иногда это чувствую. Только детство у меня было гораздо более благополучное.

Мама родилась в семье, где было сначала четверо детей, а потом отец ее уехал в 20-е годы за хлебом в Ташкент, там заболел тифом и умер. Бабушка вышла замуж за другого, и еще троих или четверых родила. В общем, в семье было огромное количество детей. И все — девки. Конечно, маме не удалось получить никакого образования четыре класса и все. С самого детства приходилось работать. А работы она не боялась. Мама все умела делать руками, абсолютно все. Шить, вязать, печь, плотничать, фотографировать… И главное, она все время помогала папе. Мама действительно была великой труженицей. Мне кажется, она просто не умела ничего не делать. Если уж совсем вся работа заканчивалась, принималась вязать. Я помню, как к Пасхе она убирала дом. Белился потолок, снимались шторки, все чистилось, все стиралось. Куличи и пасху она готовила сама. А еще цветы! Из такой гофрированной бумаги. Их мама продавала, чтобы как-то свести концы с концами, потому что денег абсолютно не было. Если в доме появлялся сыр, обыкновенный сыр, маленький кусочек-то это был деликатес. А так, обычно, кусок хлеба и кружка молока вечером — и все счастливы. Вообще прокормить такую семью — это невероятный труд! Помню походы с мамой на рынок. Он был огромный! Тогда на рынке все было дешевле, чем в магазинах. Сейчас понятие «рынок» изменилось. Сегодня мы ходим скорее на базар за дорогими продуктами. Д тогда — на рынок, чтобы принести домой много всякой вкуснятины. Например, ягоды по 10 копеек стакан, свежую морковку. (Сейчас — малюсенькая коробочка ягод — 300 рублей. И морковка не свежая, а просто «мытая».) На рынке принято было торговаться, и мама делала это с упоением. А потом дома пекла удивительные пироги! С морковью, с ягодами, с калиной (калину вообще не покупали, она в лесу росла). Осень была порой заготовок. Сначала заготавливали дрова. Папа строил козлы, привозили бревна, и мы начинали их пилить двуручной пилой. Пилили все: Герка и я, папа и я, папа и мама — все. Заготавливались. У нас в сарае был

погреб, который набивался снегом и льдом. Там мама хранила разносолы: квашеную капусту, моченные соленые арбузы, помидоры, огурцы. И все это бочками, ведрами, кадушками. Капусту рубили специальным топориком. На стол стелилась клеенка, ставилось деревянное корытце, и мама рубила кочан за кочаном.

Образования у мамы не было никакого, а профессий много. Она постоянно где-то работала. Научилась фотографировать. У нас в сарае, в Куйбышеве уже, висели два тента — так называемые «фоны». Мы ими накрывались, играли. Там были грубо-грубо намалеваны горы и два оленя. А мама во время войны на фоне этих олений и гор фотографировала людей, пока папа был в Трудармии, чтобы прокормить Люду и Раю. И на станции тех, кто возвращался с войны, она фотографировала. (Папа тоже очень любил фотографировать. У каждого из нас — Раи, Люды, Геры, у меня — штук по десять альбомов с аккуратно вклеенными им фотографиями, подписанными каллиграфическим почерком: кто, что, когда. Целая жизнь.)

Потом, когда мы в Куйбышев переехали, мама устроилась в киоск «Союзпечати». После работала в гардеробе железнодорожной поликлиники.

Еще мама шила. Не просто шила, она обшивала всю семью. В Бугуруслане, в школе устраивались новогодние карнавальные вечера. И мама смастерила старшей сестре Рае потрясающий наряд с такой юбкой-солнцем, расшитой шахматной клеткой, черным по белому, и черной блузкой с маленькими частыми петельками. А еще шапочку с конем по папиному эскизу. Я сейчас думаю, какое же нужно было иметь терпение, чтобы столько квадратиков пришить! А потом, много лет спустя, уже моя дочка Оля красовалась в нем на празднике. Недавно я отослала его в детский дом, вместе с пальчиковыми куклами — Петрушкой и другими. Их тоже мама сделала для нас. Кого-то они теперь радуют?… А уж сколько костюмов Снежинок нам с Людой и Раей мама нашила — не пересчитать! На своей «Зингеровской» машинке она вышивала гладью для церкви «воздухи». Бесплатно, просто отдавала в храм. И что-нибудь новенькое мы обязательно получали от нее на праздники. Вот первое мая, например, уже тепло. Почему-то тогда, в детстве, на майские всегда было тепло. По улице идут толпы демонстрантов, я просыпаюсь и вижу — висит платьице. Новое! Да еще и туфли новые! Ну, это уже Рая привезла из Ленинграда. Ой, невероятно! Еще курточку помню из вельвета — тоже мама сшила. Долго я ее носила. И главное — тепло. Чисто выметенный двор, открытые двери, в доме пахнет пирогами. Вечером приходили папины коллеги из школы, пили чай, ели пироги, пели за столом песни. Мама пела лучше всех! Как она пела! С этого, собственно, началось их знакомство с папой. Она пела в церкви, где папа был регентом хора. Папа ее там заприметил и вот они взяли, и поженились. Достаточно рано. Дедушка их и венчал.

А Новый год! Я думаю, что театр для меня начинался именно тогда, в нашей семье. Всегда мы придумывали какие-то костюмы с сестрой и братом. То поварёшки на себя нацепим, то еще что-то. Папа из себя казака изображал — кубанка, чуб — очень смешно. Заводил веселье обычно он, но мама всегда поддерживала и с удовольствием во всем участвовала. В Куйбышеве самая большая комната — зала было метров десять. Какая уж тут зала — зальчик. Но там стоял диван, большой буфет, трюмо, стол посередине и елка под потолок. Игрушки мы делали вместе с мамой. Резали полосочки из бумаги, раскрашивали их, склеивали — получались разноцветные цепи. Еще фонарики. Сидели вот за этим столом всей семьей — разрезали, раскрашивали, клеили. Стеклянных игрушек было мало, в основном картонные, такие, как будто, чуть-чуть надутые. Больше всего мне нравился петушок. И вот мы наряжали елку, наряжались сами и приглашали гостей. Герка своих друзей, я своих, папа своих. Обязательно готовили подарки. Брали жатую бумагу, мастерили из нее мешочки, ну и какие-то конфетки туда запихивали. А если могли еще добавить к конфеткам мандарин — то это был вообще царский подарок! Новогодний запах из детства — это запах мандаринов. Сейчас он почему-то ушел. Я даже нюхаю иногда — нет, не пахнут. Может быть, они так благоухали именно от того, что появлялись в доме всего раз в год? А сейчас в любое время на прилавках — волшебство ушло. И вот сам новогодний праздник: за столом снова собирались учителя из папиной школы — все женщины! И все были влюблены в папу. Праздновали в складчину. Но мама все равно готовила основной стол, пекла свои знаменитые пироги. И пели, пели, пели за столом. Папа мой никогда ни на что не жаловался, был очень терпеливым человеком. Но вот было две песни, под которые он плакал всегда — «Вечерний звон» и «Не шуми ты рожь спелым колосом». Он и сам чудно пел, о маме я уж не говорю… Однажды родители решили учить меня игре на фортепиано в музыкальной школе. Единственную из всех детей. А денег то нет — купить пианино не на что. У мамы была котиковая шуба — единственное ее богатство. Я бы сказала, вообще наше общее богатство. Самая дорогая вещь в доме. Продали шубу и купили мне пианино. Старое такое. Оно до сих пор сейчас в квартире на Скаковой. Там дека чугунная, уже настроить нельзя даже, но выбросить я его не могу. Папа выучился играть на нем сам, хотя пальцы были скрючены — сухожилия какие-то повреждены. Но он все равно играл, аккомпанировал себе, пел романсы. А меня отдали в музыкальную школу. Я ходила-ходила, ходила-ходила, потом один раз пропустила, второй раз, целый месяц прогуляла. У меня была чудная учительница — прелестная женщина! Она прихрамывала на одну ногу и поэтому я сразу увидела, когда учительница появилась у нас во дворе. Ужас! И мама тут сидит, кошмар! Пришлось мне закончить музыкалку, честно говоря, с грехом пополам. Как я это не любила, и как мне это потом пригодилось в жизни и профессии.

Папа был книгочей, книголюб. Еще в детстве полюбил приложение к журналу «Нива» и, наверное, с тех пор развилась у папы эта страсть к книгам, к библиотеке. Уже в Куйбышеве в нашей небольшой зале умещались целых два шкафа, а в них книги — в несколько рядов. В книжных магазинах папу знали все продавцы, оставляли ему новинки. Еще он всегда выписывал толстые журналы и никогда не запрещал давать кому-нибудь почитать книжку. Только просил, чтобы приносили обратно, и чтобы аккуратно обращались. Сам он не просто аккуратно обращался с книгами и журналами, а освоил дело переплетчика и совершенно потрясающе переплетал все самое интересное из старых журналов.

А мама ворчала на него иногда: «Опять кИнИги принес. Опять кИнИги? Все деньги на кИнИги тратишь!». Она выучилась читать в Куйбышеве. Сама. Выучилась, и первое, что прочла — огромную автобиографическую трилогию С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука», потому что ей это было близко. И душевно, и географически. Вот ее родная Алексеевка, а через пять километров — Аксакова. Ей так понравилось читать! А меня она научила читать по-старославянски. Она же в хоре пела с листа, и я прямо читала целые книги. Сейчас забыла. Так, узнаю иногда в церкви знакомые фразы.

Мама была строгая, и даже в конце школы у меня возникло какое-то отчуждение — бесконечные нотации, нотации, нотации. Помню, бывало, когда я ни с того, ни с сего (ну, взросление такое) начинала плакать. Папа говорил: «Все, отойдите, отойдите. Выпей брому». Понимал меня.

Я обожала папу, как и веемы. Но однажды, уже в общежитии ГИТИСа, получила от него письмо: «Вот вы все говорите «папа-папа»! А без маминой поддержки и помощи ничего бы не было! Ни библиотеки, ни меня, ни вас!». И мне стало так стыдно! Он ощущал себя состоявшимся человеком, личностью, именно благодаря ей.

А еще у мамы была чудная улыбка. Очень хорошая улыбка. Сразу освещающая лицо.

В фильме «Доживем до понедельника» моя «одноклассница» говорила: «А разве быть матерью — это не труд?». Еще какой труд!