Ведьмы кениграйха

Глава 17

Лили проснулась от заунывного пения, странного, пробирающего до костей. Девушка привела в порядок комнатку и спустилась вниз.

“Отец милосердия, обитающий в высотах, по великой милости Своей пусть с состраданием вспомнит Он благочестивых, прямодушных и непорочных — все общины святых, отдавших свои жизни во имя освящения Имени Его.”

Вокруг необычного мужчины собрались старухи, кто — то в кружевной шали, кто — то в балахонистых черных платьях, они подпевали этой молитве. Лили вслушивались в тихие простые слова, доходящие до самого сердца, и в ее душу медленно проникал покой.

На первом этаже, на маленькой чистой кухоньке худая, прямая как палка и строгая женщина варила кофе на чугунной плите. Лили почувствовала, как по комнате плывет запах, который она ни с чем не спутает. Кофе. Настоящий. Девушка голодно сглотнула.

— Доброе утро! Проснулась? Завтракать будешь? — женщина добродушно улыбнулась Лили.

— Здравствуйте! Вы, наверное, Ансельма? А я…

— Знаю, знаю, ты Лили, новая помощница господина аптекаря. Теперь господин Лелек не будет мне душу мотать, то мензурку ему разбила, то травяной сбор перепутала. Да что мы разговоры разговариваем, садись есть.

Ансельма поставила перед Лили тарелку с черным хлебом, тонкие ломтики сыра, и кофе, который пах кофе, а не цикорием. Лили пригубила божественный напиток.

— Сейчас почти нигде не найдешь кофе, а заменители это совсем не то.

— У господина аптекаря связи, — заметила помощница. — Ты пей, пей.

Ансельма подметила и внимательный взгляд Лили — окна аптеки выходили на площадь. Девушка продолжала наблюдать за женщинами.

— Они молятся об усопших.

Вдруг одна женщина рухнула, как подкошенная, группка ее товарок, похожих на больших ворон, загомонила, запричитала. Над упавшей женщиной склонился и священник. Лили выбежала на улицу, желая помочь несчастной. Девушка случайно толкнула чашечку, разлив напиток.

— А кофе — то разлила, кофе, никакого уважения к благородному напитку. И не позавтракала.

Лили подбежала к пострадавшей и отметила, что кожа упавшей пожилой женщины отливала желтизной, сухие, похожие на птичьи, руки, дрожали.

— Пойдемте в дом, — Лили повела пожилую женщину в аптеку, ей очень не нравился нездоровый цвет лица у старушки.

Ансельма поставила перед гостьей стакан воды.

— Как вы себя чувствуете? Что говорит ваш лекарь?

— Дочка, дочка, мой дохтур все никак не может мне сказать, что со мной. Прописал пиявок, но от них только хуже стало. И так кушать хочется, а я не могу… так больно кушать, милая.

Лили гладила пожилую женщину по волосам, а в ее голове звучал бабушкин голос:

"Болиголов, чистотел, цветы картофеля, ореховая настойка… это рак, Лили. Эти отвары нужно принимать в малых дозах. Помни, девочка, в малых. И без молитвы тоже не обойдешься. Эту хворь можно излечить, если вовремя схватиться"

— Вернётся Лелек, — подумала девушка, — нужно будет попросить его выписать рецепт.

Так у Лили появилась первая пациентка, и началась ее жизнь в квартале, окружённом стеной. Скоро все жители города перезнакомились с девушкой, и нередко шли за советами именно к ней.

Лили привыкла к комендантскому часу, к стражам порядка, привыкла к печатям и аусвайсам, и почти не слышала ни про бомбежки, ни про войну, ни про наступление противников кениграйха.

Прошел почти год, с тех пор, как Лили поселилась в закрытом городе. Девушке исполнилось семнадцать с половиной лет, она обрела дом и какую — то уверенность в завтрашнем дне. За стенами квартала шла война, бомбили города — отзвуки бомбежек лишь доносились глухими отзвуками в закрытом квартале. Шли бои. Люди, выходившие из города на работу, с каждым днём получали все меньше за свою службу, с каждым днём придирки гвардии становились все больше, а цены росли как на дрожжах, даже на самое необходимое.

Лили видела, как жители постепенно отказывались от всего, лишались привычных простых развлечений, лишались неотъемлемых гражданских прав. Но обитатели квартала смирялись и продолжали бороться за хлеб насущный, за призрачную возможность выбраться из закрытого мирка, в котором с каждым днём становилось все тревожнее и тревожнее. Лелек не говорил Лили о пропадающих семьях, которых отправляли в трудовые лагеря, строить величие кениграйха. Не говорил он своей подопечной и о том, что бравые стражи порядка, те самые, которые когда — то высмеяли Лили, взяли за обыкновение вламываться в чудом оставшиеся немногие магазинчики.

Стало привычным слышать шепотки о том, как кенигсгвардейцы то перевернут все вверх дном в одной лавке, а в другой изобьют приказчика на кассе лишь из — за того, что тот недостаточно почтительно улыбнулся. Владельцы развлекательных заведений молча сносили погромы и драки, привычно отправлялись на черный рынок за пределы города, чтобы пополнить запасы опустошенного спиртного, а Лелек готовил припарки и притирания для девушек, работавших в дансинге, кто — то лечил ожоги от сигар на нежной коже, кто — то залечивал синяки и гематомы.

Доставалось и окрестным мальчишкам, нередко ребенку, зазевавшемуся с мячом на дороге, мог прилететь грозный окрик, или того хуже, кулак гвардейца, если тот был слишком зол и выскакивал из машины. Поэтому, как только появлялся зловещий черный автомобиль, жители спешили убраться с глаз долой.

Зимой канун Нового года, ночь святого Сильвестра, тоже запретили праздновать. Нужно было соблюдать новый календарь кениграйха. Однако жители города потихоньку провожали уходящий год. Хоть насилие, голод и унижения стали почти привычными, все надеялись, что следующий год все же будет полегче, и что война скоро кончится, и все праздновали начало нового года, надеясь, что оно ознаменуется новой жизнью.

О нелегальном праздновании — ведь теперь Новый год отмечали осенью — стало известно и кенигсвардии, в отделение стражи явился лавочник, который за сообщенные ценные данные надеялся избежать очередного погрома. Черный автомобиль оснастили громкоговорителем и всем жителям было велено выйти на улицу, без верхней одежды, в мороз.

— Стройсь! — зычно прокричал кенигсгвардеец. Лили, стоя на морозе, подумала, что уж очень этот стражник оказался неприятным. Недаром при самой первой встрече он ей пришелся так не по душе.

— Ночь святого Сильвестра вздумали праздновать? Этот варварский праздник запрещен. Кениграйх празднует Новый год 28 октября, а раз вам не хватает веселья, то мы его живо вам организуем. Славьте кенига, господа, и громче! Громче!

Люди стояли на морозе, каждый обязательно на расстоянии метра друг от друга, чтобы матери и отцы не могли согреть в своих объятиях детей и пожилых родителей — люди стояли и пели нестройными голосами о том, как всех ждёт прекрасное будущее, как великий кениг строит империю, и его мудрое правление освещает всех во тьме почище факела.

Лили почти не мёрзла. Она с тревогой рассматривала дрожащих жителей и переживала за Лелека с Ансельмой. После многочасового стояния на холоде, когда стража милостиво отпустила жителей по домам, Ансельма, Лелек и Лили собрались на кухне, пытаясь согреться травяным чаем.

На следующее утро Ансельма сообщила, что уходит. В тот день Лили проснулась от странного чувства, как будто бы она вот — вот кого — то лишится. Вновь. Девушку грызло смутное беспокойство.

Девушка спустилась на первый этаж. ее взгляду открылась разоренная аптека. С утра кенигсгвардия успела нанести визит, стражи выгребли тинктуры, порошки, настои и запасы хины. Стражник с дрожащими руками реквизировал запасы морфина. Все это было сделано для того, чтобы продлить наказание жителям закрытого города.

Самому Ковальски строго — настрого запретили ходить по людям и как — то облегчать последствия ночи, проведенной в исподнем на морозе, запретили и пускать посетителей, выдавая им лекарства от неизбежных хворей.

И Ансельма, строгая, скупая на добрые слова, Ансельма собиралась покинуть Лелека и Лили. Женщина обняла растерянного толстяка, потом обняла и опешившую Лили.

— Как говаривал мой папенька, пора делать отсюда ноги. Лелек, — Ковальски досталась очередная порция нравоучений, — неужели ты не понимаешь, что здесь становится все хуже и хуже? Вчера они выгнали всех на мороз, а завтра расстреливать начнут! Сегодня разгромили твою аптеку, а завтра еще чего похуже учинят! Неужели до тебя не доходят слухи? Дыма без огня, как известно, не бывает. Нет, я не могу здесь больше оставаться, уеду, пока можно, поеду к сестре в деревню, она писала давеча, что до них война так и не докатилась, так, партизаны пошаливают, и союзники изредка проводят рейды. А земля, леса, всегда прокормят. Всегда.

Лили вырвалась из объятий Ансельмы. Девушка осматривала безобразные разрушения.

— Лили, поехали со мной, — неожиданно предложила домоправительница. — Ты будешь в безопасности, я не буду переживать за твою целость и сохранность. А господин аптекарь, не волнуйся за него, господин аптекарь обязательно справится.

Растерянный Лелек чуть не плакал. Он привык к нейтралитету в отношениях с гвардией, привык задабривать стражей медицинским спиртом и морфином. В последнее время он слишком часто слышал шепотки о том, что кого — то ограбили, кого — то избили, чьи — то семьи увезли в неизвестном направлении. А теперь, кажется, он останется совсем один. За этот год он успел привязаться к тихой рыжеволосой девушке, которая внимательно слушала его поучения, аккуратно справлялась с поручениями, навела в аптеке почти идеальный порядок и ни одной склянки не разбила. Ансельма тоже выжидающе смотрела на Лили.