Ведьмы кениграйха

Глава 26

Распрощавшись с доктором, Сильвия коротко пояснила Лили, чинно сидевшей в приемном покое:

— Это за аборт Моники. Знаешь, детка, война меняет людей. Когда паек скуден, постоянно хочется есть, кто — то идёт на сделку с совестью, кто — то расстается с последними моральными принципами. У Моники кавалер — известный чин в кенигсгвардии, про него ходят слухи, что он отличается дурным нравом, с лёгкостью выписывает оплеухи и морит людей касторкой, да и поджогов тоже не гнушается. Глупышка думала, что за влиятельным мужчиной она будет как за каменной стеной, но нет, не тут — то было. Мерзавец не только начинил несчастную подарочком, но отправил Монику к деревенской повитухе, хорошо, хоть, я вовремя спохватилась. Я еле уговорила доктора не доносить на дурочку.

Сильвия рассказывала Лили об обитательницах ее дома, женщинах, которых она приютила, а сама, тем временем, договорилась на рынке о покупке вязанки дров, и мешка угля. Лили не спрашивала о происхождении рейхсмарок. Она чувствовала себя уютно и спокойно рядом с фрау Таттенбах, человек, который способен заботиться о других, не будет причинять боли, а пожилая дама, в свою очередь, не донимала Лили лишними вопросами.

Лили и Сильвию по дороге к дому встретила женщина. Лили отметила неряшливость незнакомки, всклокоченные волосы, съехавшую набок шаль. На лице женщины застыло выражение боли и потерь.

— Сильви, Сильви, — причитала та, — мой мальчик не вернулся! Их отправили в наступление на восток, говорят, их полк возвращается, они вот — вот должны прийти! Я все глаза проглядела, а моего мальчика все нет и нет.

— Это Паулина, — шепнула Таттенбах. — Ее сын пропал без вести, бедняжка каждый день выходит на дорогу.

Скромный дом, где жила Сильвия Таттенбах вместе со своими подопечными, показался Лили обветшалым, но уютным. Лили заметила покосившийся забор, жалюзи, на которых краска облупилась от времени, фасад, выцветший от солнца. Однако дворик радовал чистотой, а белье, висевшее на верёвках, хрустящей свежестью. На стенах Лили заметила пустые места — наверняка там висели картины, в шкафах и на полках тоже почти ничего не было.

Обитательницы дома Сильвии тоже понравились Лили. Девушка познакомилась с Моникой, яркой красавицей — брюнеткой, неправильно воспользовавшейся своими природными данными, хмурой Брунгильдой, работавшей в ателье. Сейчас, когда с фронта поступил заказ на форму для полков кениграйха, женщина буквально дневала и ночевала на работе, приходила раз в несколько дней.

Ещё одна обитательница дома, Цецилия, работала на автомобильной фабрике.

У Лили сжималось сердце, глядя на строгую уставшую женщину, от которой резко пахло машинным маслом. И наконец, девушка познакомилась и с малышкой Одеттой, худенькой, большеглазой, почти прозрачной.

Именно ей Сильвия и взяла капли датского короля. Девчушка глухо кашляла вот уже несколько недель.

— У войны, которую затеял кениг, женское лицо, Лили, — грустно пробормотала Сильвия, после того, как все женщины, поужинавшие жидкой похлебкой, отправились спать. — И неизвестно, что страшнее, поле битвы или тыл.

Лили отвели тюфяк на чердаке. Сильвия поделилась потрёпанным пледом, ласково погладила Лили по голове. А ещё Таттенбах, поговорив с Моникой, выделила девушке несколько скромных платьев, с глухим воротом и длинными темными юбками, пару комбинаций и потрёпанные, но ещё вполне добротные туфли. Сильвия сказала, что Моника в последнее время предпочитает яркие наряды. А Цецилия отдала шаль, заявив, что в автомастерской она все равно ей не понадобится. Лили выглянула в круглое окно, посмотрела на спящий город, который, несмотря ни на что, пытался жить. Лили спала без задних ног, и впервые за многие годы на сердце у нее было спокойно.

Девушка встала ни свет ни заря, тихонько спустилась по лестнице. На столе, который давно не видывал скатерти, Лили ждал завтрак — разбавленный цикорий с молоком и сухой хлебец из желудей, с тонко намазанным слоем животного жира. Сильвия Таттенбах не притронулась к еде и тихо плакала.

На вопрос Лили, что случилось, женщина протянула ей письмо.

"Дражайшая моя Брунгильда,

Я отправляю тебе серебряные медали, полученные за кампанию в жарких странах. Нижайше прошу тебя передать медали и свести знакомство с маменькой, ибо она не выдержит горя, которое тяжким грузом падёт на ее плечи.

Если наши полководцы сбежали, убоявшись поражений от союзников южных племени, я остаюсь на своем месте, и буду сражаться за поруганную честь кениграйха.

Довожу до твоего сведения, я отказался отправлять своих сограждан в закрытые города, где их ждала участь хуже ада, я отказался бить и мучить тех, кто выступает против режима кенига. Завтра утром меня казнят.

Прошу тебя, милая дева, заказывай в мою честь две мессы, 4 ноября и 9 декабря, чтобы почтить память о славных победах кенига, и нас, его воинства.

Единственное, о чем я сожалею — о том, что мы так и не смогли встретиться. Я буду беречь тебя с небес.

Искренне твой,

Филипп".

Лили заплакала вместе с Сильвией. Как оказалось, Сильвия взяла на себя роль "военной крестной" — женщины, пишущей письма незнакомым солдатам. Таттенбах вела переписку от имени Моники, Цецилии и Брунгильды, надеясь, что ее подопечные выйдут замуж за достойных молодых людей, но надеждам ее не суждено было сбыться.

Сильвия попросила Лили заказать заупокойную мессу в память о солдате. Лили решила заодно прикупить и липы, и попытаться отыскать девясил и синие звёзды. Всю ночь за стеной глухо кашляла малышка Одетта, ей обязательно понадобится отвар от кашля.