Ведьмы кениграйха

Глава 22

— Мария, — внезапно зычным голосом позвала Фредерика. — Эта… кенигсфройляйн — моя дочь.

К сожалению, манеры данной девицы оставляют желать лучшего, да и прибыла она из такого места, что… — на лице фрау возникло выражение крайней брезгливости. — нужно отрезать ей косы, помыть ей голову, да и всю ее мыльно — керосиновой смесью, обязательно сожги ее одежду. Взамен выдай какой — нибудь наряд для горничных, пойдет на первое время, отведи девчонку в комнату для гостей. Эти дни придется озаботиться и портнихой, нужны будут самые изысканные наряды. Мария, господин Бернард вот — вот спустится, прикажи подавать автомобиль.

Лили не дали даже возразить. Она попыталась было открыть рот, но Фредерика повернулась к ней и отрезала:

— Запомни, Лизхен, пока ты в моем доме, ты будешь делать то, что я скажу и как я скажу. Скажу прыгать — значит будешь прыгать. Скажу скакать на одной ножке — значит, будешь скакать. Если тебе что — то не нравится, ты можешь уйти сейчас. Руины и бомбежки тебя ждут. Хочешь есть, иметь крышу над головой — изволь повиноваться.

Фредерика фон Висбек по — королевски выплыла из холла, слуги склонились в угодливом поклоне. Горничная проводила господ, и потом Мария внезапно обняла Лили. Девушке показалось, что она хотела ей что — то сказать.

— Пойдем, девочка, будем делать так, как сказала фрау. Ты не думай, фрау Фредерика не всегда такая строгая. Из какого же места ты прибыла?

— Из закрытого квартала.

— Бедная голубка!

Мария громко ахнула и повела Лили наверх, по мраморной лестнице. На стенах на девочку смотрели люди с портретов — строгие, суровые, в их чертах сквозило надменное благородство, они, казалось, укоряли Лили за то, что ей здесь не место. Девушка еле удержалась, чтобы не показать портретам язык.

Вечером, в черно — мраморной ванной Мария остригла косы Лили. Когда горничная приводила в порядок постель, чтобы юной госпоже хорошо спалось, то заметила под подушкой спрятанные куски хлеба.

На следующее утро в комнату для гостей, куда определили Лили, ни свет ни заря вошли Мария и юркая женщина, представившаяся мадам Бланш, портнихой. Мария подняла девушку с постели, заспанная Лили поначалу не могла понять, в чем дело.

Женщины быстро сняли мерки с Лили, белошвейка достала из привезённого с собой кофра несколько готовых нарядов, похожих друг на друга как две капли воды — закрытые строгие блузы пастельных цветов, длинные темные юбки, старомодные кофты невзрачного серого цвета из шерсти мериноса, и рейтузы, все, как полагается добропорядочной молодой волчице. Девушка должна блюсти себя, быть скромной, и в поведении, и в одежде, и почтительно ждать, когда родители подберут ей подходящего супруга.

На вопрос Лили, когда же она увидится с матерью, Мария ответила, что девушке определили завтракать в малой столовой, по распоряжению Фредерики.

— Господа отдыхают после выезда в свет, — как — то слишком грустно добавила горничная.

Девушка не встречалась ни с матерью, ни с Бернардом, ни с другими обитателями роскошной виллы, слуги на которой, казалось, обладали даром невидимости. Будто сами по себе комнаты, куда определили Лили, приводились в порядок, и в таком же безукоризненном порядке содержался и ее гардероб. Лили так и не видела, кто приносил и уносил ей еду, на предложение девушки самой себя обслуживать, зачем утруждать людей, Мария заволновалась и ответила, что молодой госпоже не следует беспокоиться о таких вещах, и если у нее есть претензии к персоналу, то она, Мария, немедленно заменит неподходящих слуг. Лили, конечно же, заверила горничную, что все ее устраивает. Однако скучать ей не пришлось.

В жизни Лили появилась Эрнеста. Высокая, худая, с мелкими чертами лица, с каким — то мышиным пучком на голове, женщина почему — то напомнила Лили хорька. Как оказалось, Эрнесту пригласили воспитывать Лили. Гувернантка сразу же окрестила девушку "неотёсанной деревенщиной", и взялась за нее всерьез. Переделывать, по словам Эрнесты, надо было все — и тело, и дух. Благородные юные волчицы не ведут себя, как бродяжки, спящие под мостом.

Физическая подготовка, которую так когда — то ненавидела Лили, снова вошла в ее жизнь. И протестовать тоже не имело смысла.

— Кенигсфройляйн, из тебя не получится благовоспитанной гражданки империи, — вещала Эрнеста, — удел кенигсфрау — это семья, женщина должна рожать, рожать, рожать! У самого кенига пятеро детей, не считая внебрачных! А чтобы рожать, у женщины должно быть здоровое тело! А твое тело похоже на соломенное чучело, из которого вынули все сено!

И в любую погоду Лили маршировала, прыгала и бегала в рейтузах под славословия кенига. А если Лили бегала недостаточно быстро, то Эрнеста заставляла ее бежать ещё и ещё. Девушка обязательно возненавидела бы свою гувернантку, если бы та не заполняла, как считала Лили, бесполезными занятиями, ее дни. Девушка настолько уставала, что у нее не оставалось сил думать ни о закрытом городе, ни о матери.

Но не только ненавистная физическая подготовка отправляла жизнь Лили. Девушка не могла даже нормально поесть. Эрнеста читала пространнные нотации из — за каждого неверного взятого прибора, не так сложенной салфетки на коленях.

— И спина, кенигсфройляйн, спина, прямая, как палка! Ты же не крестьянка какая — нибудь!

По вечерам, перед сном Лили часто слышала звуки вечеринок. Девушка слышала развеселые современные композиции или прекрасные оперы, вот как сегодня, например, играла ария из Травиаты.

"Наполним радостно бокалы, выпьем за расцвет красоты, и за любовь, за поцелуи, которые станут ещё горячее."

Божественная музыка, гомон толпы часто перемежались истошными криками, будто бы кого — то мучили или кто — то попал в беду.

Лили захотела выглянуть из комнаты и узнать, что творится, может, кому — то нужна помощь. Не успела девушка высунуть нос за дверь, как путь ей преградил давешний шофер, которого Лили видела иногда во время тренировок в парке. Мужчина велел Лили захлопнуть дверь и не сидеть тихо, а то он вынужден будет доложить о поведении Лили госпоже, а уж та ее вразумит. Лили ни в коем случае не хотела доставлять матери проблем.

Девушка засыпала в одиночестве и в постоянно думала, что ей очень не хватает закрытого квартала. Кроме Марии, никто не удостаивал Лили добрым словом, а Эрнеста, та Лили просто мучила.