Ведьмы кениграйха

Глава 5

Мы познакомились с Карлом на рынке, когда мы с бабушкой попались под руку вздорной покупательнице. За день до того, как учинить громкий скандал на рынке, тучная дама приблизилась к нашему прилавку, и смущаясь, призналась в том, что хворает желудком. Бабушка, деликатно взяв даму под локоток, отвела ее в укромный уголок на рынке — торговкам этот пятачок не подходил, из-за сараюшек с трёх сторон. Тогда, на лысом пустыре развалился довольный бродячий пёс, и моя ба выспрашивала у покупательницы причину хвори.

Бабушка поняла причину болезни, наконец подошла к прилавку, смешала сенну, валериану, ромашку, бессмертник, семечки мирил-травы, отдала сбор и успокоила женщину. На следующий день оказалось, что дама нас попросту обманула, и не желудочная хворь на нее напала, а сердечная.

Супруг дородной женщины, подрабатывавший на подсобных работах в резиденции губернатора, отдал свое сердце телефонистке, юной, тонкой и звонкой, как тростинка, вот супруга, прознав об увлечении неверной второй половины, решилась расстаться с лишними килограммами, и не придумала ничего лучше, как воспользоваться желудочными сборами. Дама поносила бабушку последними словами, наверняка даже моряки постыдились бы выкрикивать подобные глупости, и перевернула бы нам прилавок, если бы не молодой статный офицер, перехвативший за руку глупую страдалицу.

Бабушка не спорила с ней, не пыталась доказать ее неправоту, не говорила, что лишние округлости уходят во время поста. У нас не было разрешения на торговлю, поэтому приходилось молча, стиснув зубы, выслушивать гадости женщины. Офицер, служащий в кенигсгвардии, стал для нас настоящим спасением. Затаив дыхание, я смотрела, как статный молодой человек, с военной выправкой, строгим взглядом, всего лишь парой рубленых фраз утихомирил смутьяншу, да ещё и заставил ту выплатить нам штраф — целый золотой. В тот вечер Карл фон Бауэр, а именно так звали нашего спасителя, проводил нас к нашему скромному домику.

А на следующее утро Карл нас встретил. Помню, тогда мое сердце при виде прекрасного принца — Карл действительно оказался князем, — забилось как безумное, я краснела, бледнела, а офицер, казалось, ничуть не замечал моего смущения, и продолжал сопровождать нас, встречая и провожая после рынка. Мы беседовали с Карлом о величии кенига, он возбуждённо размахивал руками и говорил мне, что кениграйх совсем скоро станет империей, он говорил о том, как мудр кениг и как он значителен, и совсем скоро мы будем жить в настоящем третьем Риме, достойном самого Цезаря. А я слушала и улыбалась, думаю, если бы фон Бауэр тогда читал мне японские вирши, я все равно воспринимала бы их как самые сладостные слова.

Счастье мое продолжалось ровно неделю, пока в один совершенно не прекрасный осенний день Карл не сообщил мне, что должен отбыть в полк. Так я стала почтовой невестой, так я отдала свое сердце человеку, который растоптал его. В те дни бабушка предупреждала меня, говорила, что воробей не ровня соколу, но я ее не слушала. В моем сердце, в моих мыслях всецело царил Карл, который, будто бы нарочно, подпитывал мои напрасные мечты сладкими словами.

А когда бабушки не стало, когда я устроилась служить няней в семью Греты, эти бесплотные мечты помогали мне удержаться. В письмах Карл все обещал выхлопотать себе отпуск, а я, глядя на неважного качества дагерротип, который никак не отражал изумрудных глаз моего возлюбленного, все мечтала, и когда эти недолгие побывки все же случались, места себе не находила от счастья, проводя с возлюбленным недолгие часы. Правда, для нашей свадьбы вечно находились какие-то препоны, но я все равно продолжала мечтать.

Я грезила, что мы с Карлом обвенчаемся в старой церквушке, которую построили 300 лет назад. Будет торжественно играть орган, служки будут петь хрустальными голосами, и старенький пастор наконец обвенчает нас. Вот Карл вернется на очередную побывку, все уладит, и моя заветная мечта станет явью.

Тетушка Эмма обсыплет нас рисом с солью, хоть она и старая перечница, но всегда ревностно следит за соблюдением традиций, и никто лучше нее не знает и не соблюдает правил и обычаев. Я грезила, что мы с Карлом обязательно посадим розовый куст, который станет символом новой, счастливой жизни вместе. Этот мираж, который, как я надеялась, станет реальностью, разбился вдребезги, как тончайшее венецианское стекло, не выдержавшее порывов ветра.

Я не замечала, как над головами жителей кениграйха сгущались тучи событий, как великий кениг продолжал приводить в исполнение только ему одному известные прожекты, а люди, вчерашние братья и сестры, шли стеной друг на друга, клеймили тех, с кем ещё вчера делили кров, стол и постель.

Единым и дружным фронтом профессора и светила медицины выступили по радио, разразились гневными воплями и подписали манифест в адрес тех несчастных, что не пожелали стать обладателями хлебной карты. Якобы люди с нечистой кровью несут тиф и проказу, и только добропорядочные жители кениграйха чисты и помыслами, и телом, а грязнокровок нужно подвергнуть всеобщему осуждению и отвсюду изгнать.

Я каждый день становилась свидетелем унижений тех, кто еще вчера был братом, сестрой, подругой, сидел за одной партой с соседом в школе и ел один хлеб за прилавком или у станка.

У Гретхен, моей подопечной, в классе была девочка, Ида, малышка смешливая, юркая и очень веселая, она всегда приветствовала меня, когда я приводила Грету на монастырский двор, ожидая своей очереди расписаться в журнале. Не столь давно Ида упала в лужу, монахини, конечно же, разыскали матушку девочки, чтобы та помогла дочери принять подобающий кенигсфройляйн вид.

Достопочтенная фрау примчалась со сменным гардеробом, однако, не тут-то было — чтобы ступить на двор монастырской школы, необходимо подтверждать чистоту крови, и за этим зорко следит внушительный стражник, к чьему присутствию все привыкли и давно смирились. У матушки Иды не оказалось ни хлебной карты, ни аусвайсов, подтверждающих чистоту крови. Узнав об этом прискорбном факте, дежурная монахиня неодобрительно поджала губы, а страж с презрительной усмешкой отпустил нелестное замечание.

Я хотела было предложить свои услуги, мне ничего не стоило отвести Иду в уборную и помочь девочке привести себя в достойный вид.

Блюститель порядка, или вернее, красной карты, преградил мне путь, мол, добропорядочным гражданам не следовало оказывать никакой помощи гражданам недобропорядочным. Малышку Иду вывели на пятачок перед школой, и ее бедная матушка вынуждена была переодевать дочку под любопытными взглядами горожан.

Единственное, что я смогла сделать — это послать девчушке порыв теплого ветра, который согрел ее в мозглый осенний день. В тот день не смогла удержаться от слез, и вместе со мной плакало небо. Мне было больно от того, что кровь-то у всех одинакового, как пурпур, цвета. А Идина матушка, видя мое заплаканное лицо, подбодряюще мне улыбалась тогда, хотя унижению подверглась именно она.