Ведьмы кениграйха

Глава 20

Лили осваивала бабушкин травник и училась готовить "супы из топора" девушка варила похлёбки из иван — чая, спорыша, тысячелистника, горчанки, зеленушки, в той самой кухоньке, где Ансельма когда — то подавала Лили вкуснейший кофе. Получающееся варево, если чуть чуть посолить, можно было вполне есть.

Вот и сегодня вечером Лили, после очередного утомительного дня, проведенного за работой, завершив уборку аптеки и оставив Лелека колдовать над микстурами, убежала в лес.

Девушке удалось набрать трав, они с Лелеком протянут несколько дней. Лили даже подумала, что кое — что сможет даже засушить. Обратный путь Лили проходил через пропускной пункт, девушка поежилась, вспоминая липкие взгляды кенигсгвардии. Вот и сегодня скучающие стражники потребовали каннкарту и аусвайс.

— Аптекарша, — внезапно стражник подозвал Лили приказным тоном. — Подойди сюда.

Лили не понравился повелительный тон и масляный взгляд, которым ее окинул служитель порядка, — тебе здесь нравится?

Его товарищ подошёл к Лили слишком близко и задышал девушке в ухо. Лили отодвинулась, но тот снова приблизился к ней.

— Да.

— Покажи каннкарту.

Лили привычным жестом достала документы. В ее сердце снова заползла леденящая тревога. Что они от нее хотят, эти гвардейцы?

— А лет тебе сколько? — вальяжно задал вопрос второй стражник.

— Недавно исполнилось восемнадцать.

— Значит, ты уже большая и можешь показать, что у тебя прячется под одеждой.

Стражник резко разорвал на Лили платье и смял начавшуюся наливаться грудь, а его напарник задрал девушке юбки. Лили, хоть и вступила в пору женской зрелости, не расцвела — девушка, как и все жители гетто, была очень худенькой, и ей никак нельзя было дать ее возраст.

— Мы сейчас повеселимся все втроём! — к гвардейцу присоединился коллега, его потные жадные руки болезненно сжали бедра Лили.

— Пустите, я не хочу, отпустите же!

Лили кричала и пыталась вырваться из захвата стражи. По ней шарили жадные руки, ее тело оскверняли порочные губы, она билась в руках гвардейцев, как пойманная диковинная птичка.

— Мальчики, да оставьте вы ее, — внезапно из подворотни царственной походкой выплыла Маддалена, — эта аптекарша хуже монашек, настоящее бревно. Мы с вами сейчас на славу развлечемся, я покажу вам французские штучки!

Я же вижу, — лениво протянула женщина, царапая ногтем с алым лаком щеку стражника, — вы просто изголодались по женской ласке.

Маддалена нашла взглядом Лили, в ужасе наблюдавшую за открывшимся зрелищем, как кролик, которого загипнотизировал удав. Женщина одними губами прошептала Лили "Беги". Маддалена задрала юбки, усевшись на стойку досмотра, и обняла сразу двоих стражников. Девушка не заставила себя долго упрашивать и побежала в аптеку. Возвращаясь домой, Лили думала, что сорванные ею травки наверняка затоптали.

Лелек уронил бутылочки, в которые расфасовывал таблетки, когда увидел Лили в разорванном платье.

— Девочка моя, что они с тобой сделали? — аптекарь стал белее мела.

Лелек осторожно обнял Лили и стал гладить девушку по голове.

— Они, они, они … Не успели, они только...Лелек…

— Тшш, тшш, хорошая моя. Тебе нужно уходить отсюда, Лили. Я давно об этом думаю.

Лили не выходила из комнаты. Девушка днями сидела на кровати, безучастно глядя куда — то вдаль, Лили куталась в бабушкино лоскутное одеяло, и подолгу молча смотрела в стену. По ночам ей снились глумливые стражники, жадные руки и голодные губы, продолжающие осквернять и ее тело, и душу.

Лили просыпалась среди ночи, в поту, и начинала плакать. Лелек отпаивал девочку ее же отварами, сидел с ней на кровати, гладил по голове и говорил, что найдет решение. Лелек все говорил и говорил, какие — то ласковые глупости, и Лили становилось легче только от звука доброго голоса аптекаря.

Девушка съедала хлеб, чахлые овощи, которые приносил ей Ковальски, и вновь отворачивалась к стене. Лелек не стал говорить Лили, что на следующий день после того, как над ней едва не надругались, заявились те самые стражники, все зыркали по аптеке, выгребли запасы морфина. А один из кенигсгвардейцев вдруг передёрнул затвор пистолета, нарочно бросил оземь вазу с леденцами, бросил злобный взгляд в сторону Ковальски, и вышел.

Лелеку стало известно и о судьбе Маддалены. У господина "за стеной", у которого Лелек иногда хранил добро жителей города, брат служил в расстрельной бригаде.

После того, как Маддалена провела бурную ночь со стражей, женщина решила сбежать из закрытого города. Добрая половина жителей квартала ее уже ненавидела, а оставшиеся — презирали. Маддалена заявилась к начальнику кенигсгвардии и привычным ей способом уговорила важного чина помочь ей, а тот в свою очередь, дал ей письмо к руководителю другого отделения кенигсгвардии, сказав, что его коллега поможет Маддалене добраться до Швейцарии.

Когда женщина заявилась в отделение с письмом, ее попросту расстреляли, причем Маддалена до последнего так и не поняла, какая участь ей уготована. Начальник кенигсгвардии закрытого квартала попросту написал: "Подателя сего письма уничтожить".

Лелек не стал говорить Лили, что Маддалены не стало, он только ограничился тем, что коротко отрезал — женщине удалось сбежать. А то, что несчастная сбежала к отцу Небесному, аптекарь уточнять не стал. Он радовался тому, что Лили начала потихоньку приходить в себя, обслуживать посетителей за стойкой, вести привычные разговоры.

Однажды утром в аптеку вплыла женщина. Вальяжная красавица, одетая в драгоценные серебристые меха, из под которых виднелось платье из тафты цвета благородного бордо, с презрением смотрела на Лелека, с брезгливостью на девушку, и будто бы чего — то ждала.

— Лили, — Лелек вышел из — за аптекарской конторки, — это твоя мать и она приехала тебя забрать.

— Забрать, меня? Как, почему?

Глаза Лили внезапно наполнились слезами, она смотрела на незнакомую женщину, пусть и когда — то давшую ей жизнь. Смотрела на растерянного Лелека, который тер лысину и жалко улыбался. В глубине души Лили понимала, что гвардейцы до нее обязательно доберутся, не сейчас, так потом, и может пострадать и Лелек, и жители города.

— Лили, девочка моя…, — грустно пробормотал Лелек. Он хотел бы сказать, что не может отпустить Лили, что ему кажется, будто он отрывает кусок сердца, Лелек хотел бы сказать, что когда действительно любишь человека, то делаешь всё для его блага. А Лелек любил Лили, как сестру, как дочь, которой у него никогда не было. Да и не будет, кому нужен толстый неуклюжий аптекарь из города грязнокровок. Но все эти слова застряли у Лелека в горле, да и прибывшая женщина молча наблюдала за дочерью и недовольно морщилась.

Лелек решил не обращать внимания на ее реакцию, гораздо важнее ему была Лили.

— Помнишь, ты назвала свою фамилию у стражи и рассказала свою историю? Я списывался с загсами, с архивами, и нашел твою маму, знаешь, пожилые сотрудницы загсов очень любят поболтать. А твоя матушка, фрау оказалась столь любезна, что сразу же ответила на мое письмо и самолично приехала.

Лелек не стал говорить Лили, что писем было несколько, что он писал не один раз, и что мадам соизволила приехать только тогда, когда Ковальски упомянул о грозящей девушке опасности. А Лили вцепилась в Лелека, крепко — крепко обняла и плакала, молчаливыми колючими слезами. Ещё чуть — чуть, и Лелек расплачется сам, но Ковальски старался держаться.

— Все это конечно, очень мило, — заметила скучающим тоном женщина, — Лизхен, неужели ты хочешь остаться?

— Лили, девочка моя, Лили. — только и бормотал растерянный Лелек, который так и не смог сказать все, что чувствует.

— Я сейчас. — Лили впервые обратилась к роскошной женщине. — Подождите меня, пожалуйста.

Девочка поднялась на второй этаж, окинула взглядом уютную комнатку, которую больше никогда не увидит, подхватила свой мешок, и вручила Лелеку лоскутное одеяло и травник.

— Пусть у тебя останется, на память.

— Но ты же… тебе же самой нужно.

— Я выучила его наизусть. А здесь рецепты — отвары и тинктуры, здесь — как варить супы и похлёбки, помнишь, я тебе показывала?

Лили подхватила мешок с немногими вещами.

— Я не думаю, что тебе понадобятся твои тряпки, — заметила женщина.

Лили всучила свое добро Лелеку.

— Отдай Агнешке, они недавно прибыли, у нее дочка моего возраста, у них совсем ничего нет, а на черном рынке все страшно дорого.

Лелек, не в силах вымолвить ни слова, молча кивнул.

Лили хотела сказать, что будет ему писать, но и она, и Ковальски прекрасно знали, что в закрытый квартал не доходят письма, и даже если что — то и дойдет, то Лелеку ее послания точно не передадут.

— Я буду молиться за тебя, — Лили ещё раз крепко обняла Лелека, закрыла дверь ставшей ей родной аптеки и вышла в неизвестность. Незнакомка в роскошной шубе, идущая рядом с ней, отрывисто бросила:

— Да, манеры у тебя оставляют желать лучшего, Лизхен.

— Меня зовут Лили, мама.

— Только не вздумай называть меня мамой, Лизхен. Мама — это для грязнокровок.

Их ждал роскошный лакированный автомобиль чернильного цвета, хищный, циничный, как и мать Лили. Услужливый шофер, одетый в черную униформу, приподнял фуражку с золотым орлом, и угодливо распахнул дверь. У Лили начиналась новая жизнь, только вот будет ли она счастливой...