Ведьмы кениграйха

Глава 8

Я училась жить с разбитым сердцем, хотя и моя гордость тоже болела. Карл с тех пор не прислал мне ни одного письма, видимо, маменька его просветила о нашей с ней встрече. А я с тех пор перестала любить письма. В те дни, когда моя любовь растаяла, будто ночь, сдавшаяся перед силой рассвета, я забыла о сердечных переживаниях, и с куда бо́льшей горечью наблюдала за происходящим в кениграйхе.

В конце октября вся страна готовилась к празднованию Нового года, в разгар осени, по новому летоисчислению. Люди с натужной радостью протягивали к солнцу руку, демонстрировали хлебные карты и желали собеседникам: "Счастливого конца и не менее счастливого начала". Счастье это оказалось также эфемерно, как и внезапно смещенный праздник.

Именно в те дни я поняла, что вся наша новая жизнь в кениграйхе, все столь тщательно, деланно — счастливо навязанные нам ценности — такая же химера, как и моя неудавшаяся любовь.

Каждая беда, вольным или невольным свидетелем которой я становилась, будто бы вколачивала гвоздь в мою и так кровоточащую душу.

Юного студиозуса, одного из лучших учеников в известной в нашем городе альма-матер, забили камнями, за то, что его кровь оказалась недостаточно чиста.

Хозяйку придорожной таверны, прилюдно отказавшейся требовать хлебные карты вместе с аусвайсами здоровья и чистоты крови у посетителей, жандармы забрали в каталажку. То, что поразило меня больше всего, люди просто стояли и смотрели, как бедная женщина кричала, что мы не овцы, и как ей заламывали руки бравые кенигсвардейцы. В толпе просто глазели на нее, как на цирковую диковинку, и неодобрительно шептались. А мне бравый служитель полиции, когда я попыталась высказаться в защиту несчастной, отвесил пощечину. "Законы кенига надобно соблюдать, ибо закон един для всех," — сказал мне тогда страж. А женщина, по словам гвардейцев, оказалась вообще грязнокровкой. Грязнокровок следовало всячески исключать из жизни славного кениграйха.

Но "исключали" не только грязнокровок. Служителей Гиппократа, лекарей, не подписавших позорный манифест, протестовавших о несправедливости деления по крови, отправили в каменоломни.

Даже служителям порядка с недостаточно чистой кровью не повезло, их выкидывали на мостовую из казарм прямо посередь ночи. Тех офицеров, кои явились к кенигу высказывать недовольство, не стало. Об этом и о многом другом шептались в толпе, наблюдая, как кенигсгвардия громит таверну несчастной женщины, которую забрали в каталажку.

В расстроенных чувствах я вернулась домой, меня, как обычно, встречала тетушка Эмма. Старушка огорошила меня ещё одной горькой новостью — граждане Трицштайна подняли бунт, и кениг отправил всю гвардию на его подавление.

Я ничего не стала говорить соседке, но уже приняла для себя решение. Зло и горечь отравило кениграйх, и я не могла больше наблюдать, как тьма заполняет людские души.

Глава 9

На следующее утро я попрощалась с тетушкой Эммой и попросила ее приглядеть за Гретхен, а ещё помочь родителям девочки. Соседка, когда узнала, что я еду в Трицштайн, и вовсе расстроилась, но, услышав мои доводы, расплакалась, обняла, и сказала, что будет ждать от меня весточек, как ждет весточек и от Ганса. Тетушка Эмма наказала себя беречь, и попросила: "не лезь на рожон, милая моя Кларочка, и без тебя там есть кому верховодить. Ишь чего удумали, пойти супротив кенига, ох, окаянные".

Родители Греты тоже не обрадовались, услышав, что я их покидаю. Они уверяли меня, что девушке нечего делать среди бунтовщиков, что мое присутствие не сможет повлиять на существующий порядок, и что решения кенига не должны подвергаться малейшим сомнениям. Раз кениг поделил людей на грязнокровок и чистых, быть посему. От грязнокровок и правда можно заразу какую схватить, кениг не стал бы зря издавать законы. А потом, видя мою решительность, родители Гретхен обняли меня, каждый по очереди, и пожелали уцелеть и набраться ума.

Я добралась до Трицштайна в почтовом экипаже. На моем плече мирно посапывал Норберт. Что удивительно, кот не захотел оставаться с тетушкой Эммой, неодобрительно мявкнул: "Мол, куда же ты без меня? Совсем пропадешь". Я ехала по извилистой дороге, смотрела в окошко на бескрайние изумрудные холмы, виноградные поля, оливковые плантации, смотрела, как солнце золотит домишки и хотела верить, что сумею помочь жителям моего любимого портового города.

В Трицштайне находится крупный порт, который связывает кенигсрайх с Европой. Жители города издавна славились своей смелостью и свободолюбием. Вот и в этот раз, жители Трицштайна не стали смотреть, как их собратьев пытаются ломать под новые законы кенига.

Нас с Норбертом встретил горящий город, извозчик попытался было предложить мне приличный для кенигсфройляйн постоялый двор, но услышав, что мне нужен порт, укоризненно покачал головой. Мол, город горит, город горит уже какой день, и не дело юной кенигсфройляйн соваться на баррикады. Направление к порту он все же мне подсказал. Я не стала любоваться ни раскидистыми пальмами, ни стоящим в порту горделивым фрегатом, нос которого украшала улыбающаяся кариатида, я бежала туда, где была нужна моя помощь, и в этот момент, должна признаться, совсем забыла про кота, который будто где-то растворился, а о Норберте я вспомнила, к стыду своему сказать, только гораздо позже, в монастыре. Надо было все же коту остаться с тетушкой Эммой.

Горожане Трицштайна забаррикадировали порт, закрыли подъезды к нему — в ход пошло все мыслимое и немыслимое — телеги, старье, мебель, срубленные деревья, даже чье-то антикварное трюмо.

Я видела, как представителей власти, неловко пытающихся что-то доказать людскому морю, многотысячная толпа просто сминала, оглушала своими выкриками: — Нет хлебной карте! Нет хлебной карте! Мы равны, мы все равны! — кричали бунтовщики.

Я влилась в толпу и тоже кричала, я была одновременно во многих местах, разносила пледы, выданные добрыми монахинями, раздавала съестное, которым поделились лавочники, я старалась найти ласковое слово для каждого, подбодрить тех, кто устал или изнемог. Я ощущала странное единство с людьми, именно здесь, в порту, я поняла свое предназначение. Когда появились кенигсгвардейцы, вместе с другими добровольцами я дарила им розы. Обескураженные лица стражей порядка надо было видеть… Когда подтвердились слухи о том, что прибыла гвардия кенига, я не сбежала, влилась в живую цепь.

Я видела, как сидящих на земле людей сбивали обжигающе ледяным напором воды из брандспойтов, я видела, как гвардейцы взяли в оцепление протестующих, которых по сравнению с вооруженными силами кенига оказалось не так много. Люди держали четки и пели молитвы, кричали о свободе, а их били и травили кенигсвардейцы.

Я встала рядом с пожилым мужчиной и хрупкой девчушкой, которую тот прижимал к себе. Я встречала стражей порядка и готовилась принять свою участь.

И я уж никогда не думала, видит святая Вильгефортис, что здесь, в порту, среди голодных замёрзших людей, всего лишь молящих о свободе, я встречу человека, который разбил мне сердце. Суровый знакомый голос приказал моим соседям:

— Убирайтесь отсюда, или вам не поздоровится!

— Нет, — тихо отвечал старик, держа меня за руку и прижимая к себе девочку.

Я закрыла их собой, и последнее, что мне запомнилось, перед тем, как меня накрыла тьма — это циничное презрение в глазах Карла фон Бауэра и обжигающий поток ледяной воды.