Ведьмы кениграйха

Глава 21

Франц Бернстоф.

Несколько лет спустя после встречи с Лили

Франц не любил протокольные мероприятия, он стал не любить их ещё больше, после того как разочаровался в кениге. О да, громкоговорители и радио вещали на всю страну о победоносных кампаниях в жарких странах, а денщик Франца, поймавший радио Лондон, слушал о потерях.

Мир, в котором вращался Франц, упорно не хотел видеть реальности, вот и сегодня вечером Бернстофу предстояло отправиться на закрытый аукцион, прибыль от которого должна пойти на субсидирование этих самых кампаний. — Скорее всего, — отрезал генерал, садясь вместе с Францем в черный Форд, — кениг купит себе виллу.

А потом опомнился и добавил, вытянув вперёд правую руку:

— Служу кениграйху!

— Служу кениграйху! — ответил Франц. Бернстоф сделал вид, что поглощён своим виски, и что просто не заметил реплики генерала.

— А не слышали ли Вы про новый спорт, где нужно метать коробки от тортов? — вдруг спросил генерал.

Франц усмехнулся:

— Чего только не придумает эта молодежь! Швыряются крышками от торта Фрисби. Мы приехали.

Аукцион проходил в недавно отреставрированном шато. И Бернстоф сразу же окунулся в привычное ему общество — он раскланивался с чиновниками, кенигсгвардейскими чинами в черных рубашках и с черными фесками на головах, вежливо улыбался дамам. Дамы, богатые вдовы и распущенные жены напрасно щеголяли перед Францем голыми спинами и модными, будто бы обнимающими их платьями. Раньше Франц обязательно отметил бы и летящие силуэты, и подчёркивающие достоинства декольте, похвалил бы расцветку платья и оценил бы внешность собеседниц. Но сейчас, когда из головы Франца уже сколько месяцев не выходила Лили, расточать комплименты дамам ему казалось кощунственным.

Франц отметил про себя, что и закуски подавались просто отменные: вышколенные бесшумные официанты разносили шампанское Крюг и миниатюрные тарталетки с черной икрой, а Бернстофу кусок в горло не лез.

Генерал уселся в первом ряду и с предвкушением уставился на камин. Аукцион действительно был необычным. Нужно было прилюдно сжечь предметы искусства. Аристократы кениграйха, богатые купцы и промышленники решили продать вещи, которые были сотворены грязнокровками. Франц смотрел, как довольные посетители сжигают музыкальные партитуры, черновики когда — то известных, а ныне запрещенных романов, Франц смотрел, как горят картины, пейзажи, портреты, аукционы. Франц смотрел, как сжигают десятки книг.

Наконец настал черед аукционной жемчужины. На бархатной подушечке распорядитель внёс икону. Прекрасная Божия матерь, казалось, вот вот заплачет, она с невыразимой тоской смотрела на великосветское сборище и будто бы заранее всех прощала.

Бернстоф поставил годовой доход от виноградников, но решил купить деву Марию, которая, казалось, смотрела прямо ему в душу и видела там цветущую вопреки всему и вся любовь. Никто не решился перебить высочайшую ставку Франца. Даже генерал, а сам же Бернстоф выкинул вверх правую руку, отчеканил: "Слава кениграйху!" и благоговейно принял из рук помощника распорядителя подушечку с иконой. Зал замер, все ждали, когда суровый таинственный Бернстоф кинет деревянную грязную поделку в камин. Франц же переплюнул ожидания публики, он глубоко вздохнул, поправил неудобную бабочку на шее и выдал самую отвратительную ложь в своей жизни:

— Господа, не находите ли Вы, что сжигать все эти….поделки в нашем узком кругу довольно мелко? Я сожгу вот это, — Франц придал лицу выражение брезгливости, — перед попом небольшой церквушки, туда до сих пор бегают верующие. Попы же так держатся за все эти… — Франц придал лицу выражение презрения, — символы.

— Служу кениграйху, господа.

Чеканным шагом Франц вышел из зала аукциона. Бернстоф решил вызвать такси, чтобы никто не заметил, что на самом деле он не собирается ничего сжигать. Шофер, с которым он приехал, обязательно бы доложил генералу.

Лили

Женщина, которая когда — то дала Лили жизнь, молчала всю дорогу. Лили смотрела на точеный профиль, мягкую шубу, высокую прическу, рассматривала насыщенный бордовый наряд. Лили хотела спросить о столь многом, но почему то от ее матери, Фредерика Грюненвальд, разило прямо арктическим холодом.

— Почему ты сбежала от нас, мама?

Почему ты ничего не спрашиваешь о бабушке?

Мать Лили, казалось, не чувствовала взгляда дочери, и также молча смотрела вперед. По невозмутимому лицу Лили не смогла прочитать ни одной эмоции. За окном изысканного авто находился разоренный город — дома, превращенные в труху, обломки, вырванные с корнем деревья, остовы автомобилей и трамваев. Лили подумала, что очень хочет вернуться в закрытый квартал. Может, если бы она пряталась от стражи, они бы ее не трогали? Это странно, но в закрытом голоде, где в последнее время было страшно, где было нечего есть, Лили чувствовала себя защищённой.

У Лили непроизвольно подступил к горлу комок. Девушка вспомнила, как бабушка всегда с ней разговаривала, отвечала на самые каверзные вопросы бесконечной почемучки Лили, всегда обнимала, часто ей пела, учила быть сильной, слушать сердце и не сдаваться. Бабушка дарила Лили любовь и ласку. А от рядом сидящей незнакомки сквозило презрением и высокомерием. Автомобиль мягко затормозил, и шофер угодливо открыл дверь, склонившись в поклоне.

Женщина, элегантно выходя из автомобиля, коротко бросила:

— Ты такая худая, Лизхен.

— Мама, я Лили, Лили!

Лили понимала, что мать ей не рада. Но она не думала, что настолько не рада.

— Называй меня Фредерикой, — на губах красавицы змеилась холодная улыбка. — И, зная, какую ересь в тебя вбивала твоя бабка, хочу сразу предупредить. Не вздумай устраивать мне тут свои ведьминские штучки. Будь тихой и послушной, как полагается благонравной кенигсфройляйн, ты меня поняла? Иначе быстро за ворота вышвырну!

— Да, ма… Фредерика.

Мать поплыла павой к роскошному особняку, а Лили, с трудом успевая за ней, не могла оторвать взгляд от прекрасной виллы, раскинувшейся перед ней. Девушка любовалась прекрасным особняком и раскинувшимся перед ней восхитительным английским садом, где каждый кустик, каждая идеально подстриженная клумба составляли часть ансамбля.

Лили до глубины души поразило вопиющее богатство — стены, обитые редкими дубовыми панелями, обилие картин, ваз и статуй. На мгновение Лили показалось, что она попала в музей.

К Фредерике поспешил низенький пузатый мужчина, одетый в такую же черную форму с орлом сбоку, как и все присутствующие. На нем смешно болталась феска с хвостиком. Заплывшие глазки на лоснящемся скользнули по Лили, не удостоив ее даже внимательного взгляда.

— Служу кениграйху, моя дорогая!

— Служу кениграйху, мой волк!

Фредерика и незнакомый мужчина выставили вперед ладонь, а затем демонстративно расцеловались. Бесшумные слуги забрали шубу у госпожи, и также, как и хозяин дома, проигнорировали Лили. Девушка тем временем рассматривала причудливую лепнину потолка, витую мраморную лестницу.

— Дорогая, это твоя дочь? Почему она не славит кениграйх?

— Берни, будь к ней снисходителен, она дикая и неотесанная. Ты же знаешь, откуда я ее забрала. Лизхен, славь кениграйх!

Лили так и осталась стоять, ей никогда не нравились все эти приветствия и восхваления.

— Лили!

Фредерика смотрела на дочь с чересчур ласковой улыбкой, так мальчишки — мучители иногда смотрят на животных, прежде чем приступить к пыткам, а их несчастные жертвы понимают, что сейчас им придется худо.

— Слава... кениграйху… — срывающимся голосом прошептала Лили, выкинув вперед правую руку. Девочка поняла, что сейчас не время спорить, если мать выкинет ее на улицу, то Лили просто будет некуда пойти. У Лили предательски заурчал желудок. Она вспомнила, что с утра ничего не ела.

Берни наконец посмотрел на Лили как на таракана.

— Фредерика, девчонка довольно неотесанна, надо будет поучить ее манерам. Но это не не к спеху, успеешь ещё выбить из нее всю дурь и грязь. Дорогая, собирайся, мы поедем в оперу.

Лили сцепила зубы. Она не будет плакать. Она ни за что не будет плакать. Она обязательно попытается найти контакт с матерью.