Ведьмы кениграйха

Глава 18

Лили бросила взгляд на растерянного Лелека и твердо ответила Ансельме.

— Я здесь нужна. Я никуда не поеду. Пусть где — то спокойнее и безопаснее, но что будет делать Лелек совсем один?

Девушка пожелала экономке легкой дороги, обняла ее на прощание, и отправилась готовить завтрак. Ансельма обещалась непременно написать, как только доберется до сестры. Правда, Лили так и не удастся прочитать ее весточку.

Сейчас же, расстроенные Лелек и Лили, проводившие Ансельму, стали думать, что же им принесет новый день, и самое главное, как же им помочь жителям. Лили отправилась готовить завтрак, здраво рассудив, что на голодный желудок много не надумаешь. Даже без Ансельмы девушке удалось справиться с печью.

Правда, кофе у Лили пригорел, но Ковальски так ничего и не заметил, одним глотком выпил неудавшийся напиток и стал с болью оглядывать разоренную аптеку.

— Ничего — ничего, — пробормотала Лили, взяв в руки метлу. — Я сейчас быстренько приберусь, наведу порядок, и все станет как прежде.

Гвардия побила добрую половину склянок и баночек, а то, что не побила, забрала. Лили смотрела на добродушного Лелека и в ее голове зрел план.

— Нам нужно помочь жителям квартала, — хватался за лысую голову Лелек, — только как? Они у меня все забрали, все забрали! Корабли в порт ходят нерегулярно. А люди, они ж позаболеют все, и на черный рынок не выберешься, а если выберешься, то стража все заберёт…

— Лелек, — Лили подняла рассыпанные с пола травы. — Посмотри, ромашка, крапива, шалфей, шиповник, мать — и—мачеха, чабрец, волчий хвост, русалочьи слезы, звездчатка… — почти все сохранилось. Стража наверняка подумала, что это сорняки.

Девушка стала толочь в ступке травы, смешивая растения в одной ей ведомых пропорциях.

Аптекарь смотрел на Лили неверящими глазами. Лили мысленно пожалела Лелека, вроде взрослый солидный мужчина, аптеку держит, а, как малое дитя, не может прийти в себя.

— Лили, что ты задумала? За нарушение приказа тебя могут и побить, и расстрелять…

— Кто сказал, что мы будем его нарушать? Сходи к Юлиусу, попроси его сегодня посидеть дома. И купи весь тираж Вестника кениграйха.

— Лили, да что ты задумала?

— Лелек, сегодня я буду работать почтальоном.

Девушка споро упаковывала готовые сборы в газеты. Она мысленно прикидывала, сколько семей живёт в городе, и сколько травяных сборов ей придется упаковать.

Конечно же, Лили остановила гвардия. Девочка стала демонстративно жаловаться на внезапно заболевшего почтальона, на ушедшую Ансельму, на то, что теперь ей приходится разносить почту и работать кухаркой. Стражникам даже в голову не пришло ее досматривать, иначе они наверняка обратили бы внимание на подозрительно толстые газетные свёртки.

Благодаря находчивости Лили ни один житель квартала не заболел. Когда девушка доставляла газеты, она громко жаловалась на Юлиуса, а сама тем временем показывала каждому рецепт, написанный карандашом, от каких хворей и что принимать. Лили жаловалась на почтальона и самому почтальону, мол, она не нанималась выполнять его работу. Госпожа Ута, матушка Юлиуса, благообразная седая старушка, даже подарила Лили образок Божией матери.

После неудавшегося празднования закрытый квартал, казалось, вернулся к обычной жизни. Там, за его стенами, гремела война, умирали люди, в городе же были слышны только глухие отзвуки бомбежек и редкие слухи о союзниках кениграйха.

Лелек не рассказывал Лили, что гвардия снова взялась избивать жителей гетто, не рассказывал ей и о том, что пропадали целые семьи, только просил девушку не ходить в лес поздно вечером. Лили смотрела в тревожное лицо Лелека и соглашалась, на рынок можно и утром сходить, за травами в лес — тем более, многие растения лучше всего собирать в час волка.

Аптека превратилась в своеобразный клуб. Лили и Лелек не только помогали лечить недомогания, они утешали, в меру сил ободряли горожан, и выслушивали новости и слухи из — за стены. Лелеку удавалось беречь Лили от самых страшных известий.

Вот и сегодня, первыми посетителями аптеки стали Шнайдеры, кенигсфрау Шнайдер с дочкой. Лили обратила внимание на горделивую осанку посетительницы, и не могла не заметить облупившиеся носки туфель у госпожи, вытертое пальто — сколько бы вошедшие не пытались сохранять высокомерный вид, было понятно, что война коснулась и эту семью.

Юная кенигсфройляйн Шнайдер, златокудрая девочка лет 10, демонстрировала хорошие манеры, и все немного стеснялась обтрепанных рукавов и воротничка на своем бархатном платье.

Лили, как обычно, сделала вид, что ничего не заметила, обсудила с вошедшими привоз консервов на черном рынке, продала маме с дочкой сироп от кашля для девочки, и настойку липы и лаванды от мигреней для матери. Фрау Шнайдер, расплачиваясь, все же не удержалась и поведала, что ее супруга взял на работу известный обувной фабрикант, солдатам, мол, нужны сапоги, и работник без должного опыта, но старательный и внимательный, всегда будет в цене. Жаль, конечно, что аристократам приходится работать, добавила фрау, но времена нынче не те, совсем не те, а ее благоверный никакой работы не чурается.

После Шнайдеров в аптеке появилась Маддалена, яркая броская красавица. Лили не знала фамилии этой женщины, а Лелек тихонько шепнул ей, что посетительницу видели в дансинге с бравыми гвардейцами. Лили бросились в глаза новехонькая шуба, блестящие от сапожного крема ботики, переливающееся платье из китайского шёлка под верхней одеждой.

Контраст с предыдущими посетительницами оказался разительным. Видно было, что женщина сумела устроиться и в это непростое время. Маддалена попросила подводку и карминную помаду. Лелек покупал на черном рынке косметику у контрабандистов, вот для таких вот покупательниц, хотя в последнее время, всякие притирания для лица и такие вот безделушки покупала только Маддалена.

Через несколько дней подтвердились и слухи о легкомысленном поведении женщины. Утром Лили возвращалась с рынка, она смогла купить не только бидон неразбавленного коровьего молока, но и разжиться свежими куриными яйцами. Лили спешила домой, собираясь приготовить сытный завтрак себе и Лелеку.

Ее внимание привлекли приглушённые рыдания, доносившиеся из ближайшего проулка. Девушка завернула в подворотню, пошла на звук плача, и увидела избитую Маддалену, у новехонькой шубы женщины были разорваны рукава, на скуле несчастной красовался синяк, а французская подводка, купленная недавно у Лелека, оставила на лице Мадди некрасивые разводы.

— Что, аптекарша, и ты тоже меня презираешь? — всхлипывая, спросила женщина.

— Давай я помогу тебе, — Лили помогла подняться избитой женщине, и сделала вид, что не услышала вопроса. — Кто же тебя так?

— Наши бравые кенигсгвардейцы. И ты даже не спросишь, за что?

Лили покачала головой и повела Маддалену в аптеку.

— Я предательница, аптекарша, я коварная предательница. Мне претит батрачить в трудовых лагерях за кусок хлеба, на фабриках за два куска хлеба, который давно уже на хлеб не похож. Ты знаешь, что забрали Шнайдеров?

Лили вспомнила, что фрау Шнайдер должна была прийти за новой порцией микстуры от мигреней, и так и не появилась.

— Шнайдер работал на обувной фабрике у Коха. На самом деле работа на фабрике — всего лишь прикрытие, Кох помогал семьям сбежать в Швейцарию. Мне рассказала об этом его любовница, мы ходим к одному куафюру. Я выдала его, аптекарша. Коха расстреляли, Шнайдера должны были депортировать, госпожа Шнайдер с дочкой поехали вместе с ним. Я не знаю, что с ними стало, может, попали в лагеря, а может, что и похуже. Ты знаешь, что цыган целыми семьями наши бравые гвардейцы отправляют в газовые камеры? Неугодные семьи, семьи грязнокровок тоже. Мне их не жаль, и я тут вовсе не пытаюсь умаслить свою совесть, откровенничая с тобой. Я просто хочу по — людски жить, аптекарша. Хочу сытно есть и спокойно спать, и не хочу думать, что завтра гвардия придет и за мной тоже. Вот увидишь, рано или поздно за всеми придут, за всеми…

Маддалена заканчивала рассказ уже в аптеке. У Лили то и дело опускались руки с бинтом, смоченным в скипидаре, которым она обрабатывала синяки женщины. Неужели фрау Шнайдер больше нет, и ее милой златовласки — дочки тоже?

Девушка щакончила обрабатывать раны Маддалены. Проснувшийся Лелек в мятом халате стал открывать какие — то ящики, потом, найдя нужное, вывалил перед женщиной коробочки с косметикой.

— На. Дарю. Найди себе другую аптеку. Выход найдешь сама.

Когда за прихрамывающей женщиной закрылась дверь, Лили, плача, бросилась к Лелеку.

— Это война, Лили, это война. Здесь нет ни правых, ни виноватых, — Лелек гладил девушку по голове. — Кажется, мы с тобой остались без завтрака.

Лелек знал о депортированных и пропавших без вести гораздо больше, чем рассказывал Лили, однако, несмотря ни на что, оставался в аптеке, стараясь помочь жителям квартала. Он мог бы уехать, так как относился к свободным гражданам, и с его родословной был полный порядок. Но Лелек не покидал закрытый квартал, в последнее время Ковальски и вовсе все чаще отпускал лекарства в долг. В очередную свою вылазку из города он заложил в ломбарде парюру, доставшуюся от маменьки. Полученных денег должно было хватить на какое — то время. Матушка Лелека совершила чудовищный мезальянс. Дочь графа выскочила за конторского служащего, наплевав на волю родителей, желавших пристроить кровиночку повыгоднее. Юная графиня доверилась своему сердцу и ничуть об этом не пожалела, отец Лелека окружал жену, а затем и появившегося сына любовью и заботой. От маменьки остались драгоценности, да медальон с фотографией, где юная девушка радовалась жизни и любимому мужчине. Лелек решил, что медальон пока продавать не будет.