Заключённый с боевиками ИГИЛ

15

Через полторы недели после того, как меня перевели в одиночную камеру, и примерно в то же время, когда моё фото появилось на сайте Интерпола, г-н Слама, сотрудник консульского отдела чешского посольства, смог приехать из Египта, чтобы повторно встретиться со мной. Дрожащим голосом и со слезами на глазах я рассказал ему о пытках, которым подвергался, сначала от рук сокамерников из ИГИЛ, а затем в «холодильнике». «Пожалуйста, только не рассказывайте об этом моей семье, — умолял я, — потому что они будут беспокоиться обо мне ещё больше». Г-н Слама, похоже, понял мои чувства и кивнул в знак согласия. Вернувшись в камеру после этой встречи, я снова услышал тихий шипящий поток воздуха, и ледяной холод снова наполнил помещение. Мгновенно я понял, что возвращение холодного воздуха стало актом мести: сотрудники НСРБ наказали меня за то, что я рассказал г-ну Сламе о пытках.

Во время следующего визита, 10 марта 2016 года, г-н Слама преподнёс мне приятный сюрприз — передал два письма от моей семьи из Чехии вместе с пищевыми добавками, которые они прислали, чтобы помочь мне бороться с анемией. У меня поднялся уровень адреналина, и я почувствовал, как сильно забилось в груди сердце. Не медля ни минуты, я открыл письма. Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз переписывался со своей семьёй! Никогда раньше так отчаянно я не жаждал узнать, как у них дела.

В соответствии с требованиями руководства НСРБ, письма должны были быть написаны на английском языке, поэтому Вава служила семейным писарем. Когда я начал читать первое письмо, датированное 1 февраля, мне на глаза накатились слёзы. «Мы надеемся, что это письмо найдёт тебя в добром здравии, — писала дочь, — и что о тебе хорошо заботятся. Ты знаешь, что мы очень по тебе скучаем и терпеливо ждём твоего скорого возвращения домой». Вава была здорова, а моя жена возвращалась на работу после выздоровления от недавнего заболевания гриппом. По всему телу разлилось ощущение тепла, когда я прочитал: «Она очень скучает и много думает о тебе».

Моя дочь только что сдала последний экзамен по внутренней медицине. На следующей неделе, если она сдаст ещё и последний экзамен по гинекологии и акушерству, то надеется устроиться на работу в больницу. Моё лицо расплылось в улыбке, когда я узнал, что мой сын Петр также усердно подготовился к очередному экзамену, который состоялся 3 февраля. После его сдачи он начал трудиться над дипломной работой на степень бакалавра. Как я гордился своими детьми! Если бы только сейчас я мог быть с ними… Однако, когда я заглянул вниз страницы, то прочитал то, что заставило моё сердце вздрогнуть.

«Нам очень жаль сообщать тебе, — писала дочь, — что в начале января скончался твой отец. Он отпраздновал Рождество дома с семьёй, однако сразу после праздников его здоровье ухудшилось. Его пришлось снова отвезти в больницу, где он тихо скончался через несколько дней, 4 января». При упоминании о смерти отца меня пронзила сильная душевная боль, и я ощутил раздражение из-за того, что он умер за несколько недель до того, как следователь потрудился сообщить мне об этом.

Я продолжил читать письмо и обнаружил, что все домашние дела потихоньку решаются. В течение всего этого времени моя тёща жила с моей семьёй, и, хотя она была разбита горем из-за моего заключения, её здоровье продолжало улучшаться. Мой брат, казалось, также справился с горем утраты отца, но я знал, что он, должно быть, очень страдает, поскольку на протяжении всей его болезни именно он возлагал всю заботу об отце на себя.

Мои глаза задержались на несколько секунд, а затем прыгнули вниз страницы. Моя семья поддерживала контакты с Министерством иностранных дел Чехии, а также с г-ном Сламой. Конец письма наступил слишком быстро и заставил защемить моё сердце. «Мы все очень скучаем по тебе, и все родственники и друзья думают о тебе. С любовью, Ванда, Вава и Петр».

Я отложил первое письмо и сразу же прочитал следующее, датированное 16 февраля, двумя неделями спустя. «Дорогой Петр, — начиналось оно. Мои руки дрожали, когда я поднёс лист ближе к глазам. — Мы очень рады, что нам удалось написать тебе предыдущее письмо и что ты мог его прочесть. Мы надеемся, что ты здоров и у тебя нет никаких физических или психологических недомоганий. Мы очень скучаем и всё время только и думаем о тебе. Маме грустно, что тебя нет дома, но мы все верим, что скоро узнаем больше о тебе».

Через Ваву Ванда сообщала, что дети сильно страдали из-за смерти деда, а мой брат переживал глубочайшее горе. Я узнал, что семья поддерживает тесный контакт с моими сёстрами, что стремительно улучшается не только здоровье свекрови, но и моя жена также полностью выздоровела от гриппа и планирует поездку к своей двоюродной сестре Яне, а также что дочь сдала выпускной экзамен по гинекологии и акушерству и даже получила высшую оценку — «А». После нескольких дней отдыха, которые она посвятила заботе о семье и помощи по дому, она вернулась к усердному труду по подготовке к последнему экзамену — по педиатрии. Я был уверен, что она сдаст и его. Мой сын, также без проблем сдавший последний экзамен, успешно закончил семестр. Я был рад узнать, что моя семья всё ещё поддерживает связь с Министерством иностранных дел и посольством Чехии в Каире, и смаковал последние несколько строк письма так долго, как только мог: «Все, кто тебя знает, непрестанно думают о тебе».

Во время этого визита мне, наконец, разрешили написать первое письмо семье из тюрьмы. Я так долго мечтал об этом моменте, сочиняя письмо в уме и постоянно думая о том, что напишу родным. Я с трудом мог поверить, что такая возможность, в конце концов, представилась. Я так много хотел им рассказать — месяцы мыслей и молитв, переживаний и ободрений, утешения и объяснений. Однако в окружении сотрудника консульства с одной стороны и следователя — с другой, мне было дано на это всего несколько секунд, и писать разрешалось только на английском языке. Мой разум судорожно заработал, и я напомнил себе, что нужно быть предельно осторожным со словами. Поспешно печатными буквами я написал Ванде записку:

«Моя дорогая!

Это всего лишь краткое приветствие из Судана. Хочу, чтобы вы знали, что со мной всё в порядке. Спасибо за ваши два письма, которые я прочитал в присутствии представителя Чешской Республики. У меня всё хорошо, я молюсь за всех вас. Я знаю, что моё дело — в руках Господа. У меня всё хорошо, и я рад, что у вас — также. С нетерпением жду возвращения домой в ближайшее время.

Да благословит вас всех Бог!

Петр».

Следователь сфотографировал для себя корреспонденцию и передал её г-ну Сламе. Сотрудник консульства сложил моё письмо и сунул в портфель.

— Увидимся 8 апреля, — сказал он и ушёл.

Даже дня-двух в «холодильнике» достаточно, чтобы свести заключённого с ума. Но, к великому удивлению надзирателей, я всё ещё пребывал в здравом уме, даже после нескольких недель одиночного заключения и двух долгих периодов невыносимой простуды. Однажды неожиданно в «холодильнике» появился «Подлый страж». Увидев его, я был глубоко тронут. Ведь это Он вывел меня из львиного логова, как раз в тот момент, когда меня собирались пытать водой. Со слезами на глазах я поблагодарил его за спасение моей жизни. Я тихо продиктовал ему свой адрес электронной почты и пригласил остановиться в моём доме, если он когда-нибудь доберётся до Европы. Он тоже был тронут, и на его глазах появились слёзы.

За последующие недели мы стали близкими друзьями. Всякий раз, когда он дежурил, то приходил ко мне в одиночную камеру и давал мне дополнительную порцию утреннего чая или еды, оставшейся с вечера. Получить, наконец, полную чашку чая было для меня эмоционально очень важно, потому что моя память всё ещё хранила воспоминания о том, как игиловцы давали мне количество чая, едва покрывающее дно моей грязной чашки. Господь напомнил мне стих из Библии, из Евангелия от Марка 9:41: «И кто напоит вас чашею воды во имя Моё, потому что вы Христовы, истинно говорю вам, не потеряет награды своей». Потягивая тёплый напиток, я поблагодарил Господа за его доброту ко мне. Даже в одиночном заключении Он подарил мне дружбу «Подлого стража».

29 марта, через две с половиной недели после того, как я написал письмо жене, в мою камеру одиночного заключения вошёл один из надзирателей тюрьмы НСРБ.

— О, ты всё здесь вымыл! — произнёс он дружелюбным и благодарным тоном. Я действительно убрал камеру и туалет, чтобы можно было ходить по полу босиком.

— Петр, бери все свои вещи и следуй за мной, — сказал он. «Меня освобождают!»

Я быстро сунул грязную тюремную одежду в полиэтиленовый пакет. «Брать ли с собой одеяло?» Несмотря на то, что мне оно больше не нужно, я решил оставить его на память. В конце концов, это был подарок моего доброго сокамерника и первое напоминание мне о Божьей верности здесь, в тюрьме.

Проходя по коридору, я увидел пастора Хасана и своего переводчика Монима, которые наблюдали за мной через окно в двери соседней камеры. Я впервые узнал об их аресте от своих жестоких соседей по первой камере. Они «допрашивали» меня о моей работе и о цели приезда в Судан и сообщили, что «мои коллеги» также арестованы. Позже я узнал, кто эти «коллеги». Однажды через окно своей камеры я увидел, как пастора Хасана вели по коридору на допрос, и сразу же начал молиться за него.

Теперь, увидев через окно в двери лица Хасана и Монима, я подумал о том, увижу ли я их снова, и молча попросил Бога ободрить, укрепить и защитить моих суданских братьев, надеясь, что и они тоже скоро будут освобождены.

Меня отвели вниз по лестнице в кладовую, где мне вернули мой багаж. Я открыл его и, к своему удивлению, обнаружил там все лекарства, присланные моей семьёй. Персонал тюрьмы всё это время прятал их там, даже лекарство от анемии, в котором я так отчаянно нуждался. Я также нашёл в чемодане туалетную бумагу, дезодорант и одеколон, которые при каждом посещении приносил г-н Слама. Я впервые увидел всё это, и содержимое чемодана было желанным зрелищем.

Четыре месяца я провёл без полотенца, шампуня и даже бритвы. Только карболовое мыло и несколько маленьких бутылочек воды сохраняли мою кожу в чистоте. Когда надзиратель вышел, я снял грязные штаны и футболку, положил их в чемодан и надел чистую одежду — одежду, которую я не видел и не ощущал на своём теле почти четыре месяца. Я воспользовался дезодорантом и одеколоном, улыбаясь при мысли о том, что снова увижу Ванду.

— Следуй за мной, — приказал надзиратель, разрешив мне взять с собой чемодан. Я вздохнул с облегчением при мысли о своём скором освобождении. «Наконец-то!» Даже не надев на меня наручники, он вывел меня на улицу к микроавтобусу, который, как я надеялся, отвезёт меня в аэропорт. Был 9 час вечера, и я знал, что самолёт «Турецких авиалиний» вылетает из Хартума около первого часа ночи. Через несколько часов я снова стану свободным человеком. «Наконец я возвращаюсь домой!»

Я выглянул в окно и увидел, как в аэропорту взлетают и приземляются самолёты. Когда наш микроавтобус приблизился к повороту налево, ведущему к терминалу, водитель почему-то не притормозил. В смущении я уставился на него, но его глаза были устремлены вперёд, на дорогу. «Что происходит?!» Я снова посмотрел в сторону аэропорта. Мы продолжали ехать прямо, даже не замедляя движения. Я наблюдал, как аэропорт исчезает с поля моего зрения, оставаясь где-то позади, и вдруг почувствовал себя совершенно удручённым. Удар в живот был бы гораздо менее болезненным, чем это сокрушительное разочарование. Моя надежда на скорое воссоединение с семьёй испарялась с каждой секундой, пока не исчезла полностью.

Несколько минут спустя мы прибыли в здание с надписью «Нияба-Мендола», местный полицейский участок Хартума. Здание находилось в ужасающем состоянии — настолько ужасном, что по сравнению с ним тюрьма Национальной службы разведки и безопасности выглядела как дворец. Меня привели в шумный офис с постоянным потоком полицейских и сотрудников НСРБ. В тесном кабинете я увидел сумку для ноутбука, лежащую на столе. Во мне снова вспыхнула искра надежды. «Возможно, меня привезли в это здание, чтобы вернуть вещи!» Один из сотрудников подошёл к столу и открыл мою сумку для ноутбука.

— Это ваш компьютер? — спросил он, выкладывая его на стол.

— Да! — нетерпеливо воскликнул я.

Человек черкнул что-то на листе бумаги, а затем взял мою камеру и другие электронные устройства. Один за другим он задавал мне один и тот же вопрос о каждой единице оборудования, а затем проверял их в списке. «Это, должно быть, является частью процесса возврата принадлежащего мне имущества».

Однако следующий его шаг снова сокрушил мой дух. Вместо того чтобы положить оборудование обратно в сумку, он передал его полицейским, присутствовавшим в кабинете.

— Теперь у вас будет возможность сравнить, какая тюрьма самая лучшая, — сказал он, ухмыляясь.

В этот момент я понял, что меня не собираются везти в аэропорт. Я был помещён в изолятор, а через несколько минут пришёл человек и объявил:

— Теперь вас переводят к нам, и мы тщательно подготовим ваше дело, прежде чем оно будет передано в суд.

После этого последовала встреча с генералом службы безопасности. Я узнал его клетчатый пиджак и вспомнил, как он допрашивал меня в аэропорту Хартума. Когда он увидел меня в чистой одежде, то рассмеялся, и, увидев моё растерянное выражение лица, стал смеяться ещё громче. Я беспомощно наблюдал, как он наслаждается моментом, не в силах ничего сделать, кроме как ждать. Следовало признать, что попытка заставить меня думать, что меня освободят, оказалась весьма успешной.