Альпийские снега

Глава девятая Фигаро здесь, Фигаро там...

«Эх, Самара-городок, беспокойная я...» Эта глуповатая песенка — первое, что приходит на ум русскому человеку, когда он слышит о Самаре. Да вот только городком ее давным-давно называть стало нелепо. Уже в начале ХХ века население Самары перевалило за сто тысяч. Какой же она вам городок?

В то время за высокий промышленный рост Самару стали называть русским Чикаго, но после революции и, как ни странно, в годы индустриализации этот промышленный рост куда-то сбежал в другие города, а русское Чикаго превратилось в большую бакалейную лавку. И все же любители статистики должны знать, что к началу Великой Отечественной войны население большой бакалейной лавки, которая с 1935 года поменяла пол с женского на мужской и стала Куйбышевом, приблизилось к четыремстам тысячам! А вся Россия, не дуя в ус, продолжала петь: «Ах, Самара-городок, беспокойная я, успокой ты меня».

Как и по всей России, жилищный вопрос здесь оставлял желать лучшего. Семья из пятерых в двухкомнатной квартире — «Ну, вы буржуи!». В трехкомнатной — и вовсе империалистические акулы!

А тут еще началась война, в Куйбышев от западных пределов великой страны хлынули потоки беженцев, и «буржуям» пришлось отдавать им одну комнату из двух, а «олигархам» — две из трех. Называется уплотнение. Даже роптать стыдно, а не то что возражать и жаловаться.

А в октябре уже весь город стал уплотняться. В том числе и за счет семьи генерала Драчёва. Через несколько дней после возвращения в Москву Павел Иванович узнал и адрес, и номер телефона, созвонился с женой и дочками. Подошла какая-то чужая женщина:

— Минуточку, сейчас позову.

— Алло? — раздался в трубке взволнованный голос Марии.

— Привет, мать! — почти закричал Павел Иванович. После рождения дочерей как-то само собой незаметно сложилось такое обращение друг к другу: «мать» и «отец». Какие вам Паша и Маша? Солиднее надо быть. Прошло время троек с бубенцами. — Снова на Красной площади работаю. Как вы там?

— Привет, отец! Все хорошо. Условия стесненные, но зато соседи хорошие — жена и сын генерал-майора Василевского.

— Как я рад тебя слышать! Приехал в Потаповский, а вас нет, только что эвакуировались. Буквально за день до моего приезда. Представляешь?

— Да, чуть-чуть разминулись. Жалко. К нам в Куйбышев не собираешься?

— Возможно. Я как раз занимаюсь эвакуацией ведомства к вам на Волгу. Глядишь, загляну.

— Я люблю тебя! Дочки привет передают. И тоже тебя любят.

— И я люблю тебя, родная моя! И доченек. Целую крепко!

Но когда и впрямь выдалась возможность рвануть в запасную столицу, он не стал предупреждать, решил нагрянуть внезапно, сюрпризом. Лишь бы не вышло так же, как когда он в Москву нагрянул, а в квартире тишина.

— Ох, до чего бы мы хотели, чтобы Сталин к нам перебрался! — говорил Павлу Ивановичу попутчик, служащий штаба Приволжского военного округа полковник Щетинин, возвращавшийся из Москвы домой. — А главное дело, что он обязательно переселится. Попомните мои слова.

— С чего бы ему переселяться? — недовольно буркнул Драчёв, помешивая сахар в чае.

— Есть одна примета.

— Какая же?

— Дочка, — мигнул Щетинин. — Она ведь поначалу в Сочи эвакуировалась, а недавно у нас поселилась.

— Светлана?

— А какая же? Других дочек у него нет. Отвели ей особнячок на Пионерской улице, с небольшим садиком. Не иначе и сам в нем же обоснуется. Хотя, я слышал, для него несколько дач на берегу Волги отремонтировали — какую выберет. И будет тогда наш город уже не резервная столица, а действительная. Где Сталин, там и столица. Сто-ли-ца.

— Нет, не ждите, — голосом, не терпящим возражений, произнес генерал-майор. — Не приедет. Потому что Москву не сдадут.

— Ну, вообще-то я тоже так думаю, — опечалился полковник. — Иначе это может сильно сказаться на всеобщем моральном состоянии. Москву нельзя сдавать... А зато Большой театр теперь у нас! — хлопнул он весело ладонью по столику. — Раньше мы к вам ездили «Травиату» слушать, «Кармен» всякую, теперь вы, москвичи, извольте к нам ездить. А мы в ближайший год вам их не отдадим.

— Они где разместились?

— На месте бывшего кафедрального собора, во Дворце культуры имени Куйбышева. Здание, хочу уверить, не меньше по размерам, чем сама громадина Большого в Москве. А главное — новое, мышами не пропахло, в тридцать восьмом отгрохали. Козловский и Лемешев останутся довольны. Постойте, вы говорите, Сталин не приедет. А как же его машины? И ЗИС, и «бьюик», и «кадиллак» доставлены к нам. А?

— А «паккард» в Москве остается. Покуда «паккард» в Москве, то и Сталин в Москве, — мгновенно возразил Повелеваныч.

— Вас, товарищ генерал-майор, не подковырнешь.

— Как черепаху.

— А Малый театр не знаете куда эвакуировали?

— Знаю. В Челябинск.

В бывшей Самаре его встретила ясная погодка. Огромное семиэтажное здание по адресу улица Куйбышева, дом 145 было отведено для большинства эвакуировавшихся управлений Наркомата обороны, в том числе и для ГИУ, занимавшего почти весь шестой этаж вместе с финансовым управлением и фондовым отделом НКО.

Встречавший Драчёва Белоусов вид имел обиженный.

— Долго ли нам тут? — был один из первых его вопросов.

Павел Иванович в ответ лишь вознес глаза к потолку.

— Понятно, — усмехнулся начальник по продовольствию. — Вот беда... — Он нахмурился. — Вчера Волоколамск...

— Позавчера Руза, — добавил Драчёв. — Можайск и Тверь уже давно под немцами. Ладно. Отвоюем. Монгольское ханство далеко отсюда?

— В смысле посольство? На Красноармейской. Можем туда не ездить. Я вчера там побывал. Эшелон выехал из Монголии, не обманули. Будем ждать. Дня через три доставят.

— Отлично. У монголов честное слово не сдержать — лучше повеситься. У них поговорка: «Монгольское да звучит как клятва».

— Я так понимаю, вы в свое время хорошее о себе оставили впечатление. Долго там работали?

— Три года. Лично общался не раз с Чойбалсаном.

— И по-монгольски говорите?

— Орос улс урт наслаарай! — тотчас отозвался генерал-майор.

— Звучит зловеще. Это что?

— Да здравствует Россия!

— Тогда не зловеще.

— Для врагов — зловеще. Не знаете, что сегодня Большой театр дает?

— Как ни странно, знаю. «Севильского цирюльника».

— Это хороший знак! — обрадовался Павел Иванович.

Почему он решил, что знак хороший, понятно. Первый спектакль, который они с Марусей смотрели в Омске на второй день знакомства, про Фигаро, и сейчас, после долгой разлуки, опять этот веселый персонаж.

— Ну да, — улыбнулся Белоусов, — Фигаро здесь, Фигаро там, это прямо про вас, Павел Иваныч.

— Сейчас это про всех нас. Всем приходится быть Фигарами.

Тогда в Омске, гуляя с Марусей и ее друзьями, они продолжали спорить о том, надо ли оставлять дореволюционное искусство или оно хлам, плесень, мешает развиваться. Роман наизусть цитировал «Пощечину общественному вкусу»:

— Нет, граждане самоделы, все четко. Вот послушайте: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Сбросить Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности! Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней».

— Я тоже это читал, — сказал Драчёв. — Даже восхищался. И все-таки это дерзкий, но детский лепет. Кто забудет первую любовь, не поймет, чем от нее отличается последняя. И к тому же многие всю жизнь живут с первой любовью и счастливы, что не познали других. Например, мой отец, Иван Дмитриевич, и мать, Мария Павловна, как встретились, так и живут вместе, и любят друг друга.

— Это удивительно... — промолвила Маруся.

— А по-моему, такое часто случается, ничего удивительного, — возразил бойкий комбат.

— Я про другое, — сказала она. — Если у тебя отец Иван, значит, ты Павел Иванович, а у меня отец тоже Павел Иванович. Я — Мария Павловна, а у тебя мать Мария Павловна. Надо же, какие совпадения.

— А я считаю, что все эти отчества тоже пережиток прошлого, — рассердился Роман, но становилось очевидно, что его ария ухажера уже спета. — В передовых странах Европы и в Америке люди не носят отчества. Только имя и фамилия. Пора и нам перестать. Иной раз и не запомнишь, какое у него имя-отчество — Герасим Емпифидорович или Григорий Емпидикоколович.

— Емпидикоколович! — рассмеялась Лиза.

— А почему это они передовые? — возразил Драчёв. — Кто сейчас во главе мировой революции? Мы, жители новой России. Стало быть, мы и есть самые передовые.

— Точно! — согласилась Маруся, и Драчёв смекнул, что Роман давно осточертел ей со своими завиральными идеями.

— А по-моему, нам следует избавиться от отчеств, а имена и фамилии сократить до предела, — продолжал тянуть свою спетую арию проигравший ухажер. — Я хочу быть не Роман Вержбицкий, а Ром Вер. Допустим, не Мария Буранова, а Мара Бур. Коротко, как выстрел.

— Не хочу быть Марабурой, хочу оставаться Марией Павловной Бурановой.

Тут Павла кольнуло: захочет ли она поменять Буранову на Драчёву? Но тотчас Маруся успокоила:

— А выйду замуж, возьму фамилию мужа. Традиция есть традиция.

— Так смысл всей нашей революции в том, чтобы разбивать традиции! — воскликнул Роман.

— И я хочу оставаться Екатериной Гусевой, а не какой-то там Ека Гусь, — заявила Катя.

— Екагусь! — засмеялся Сергей.

— А тебя если сократить, ты вообще будешь Серсер, — усмехнулась Лиза.

— Он что, Серов? — спросил Драчёв.

— Сербовеликов, — ответил Сергей.

— Куда лучше, чем просто Сер, — сказал Павел. — Я тоже не хочу быть Пав Драч.

— Драч это что? Драчушкин? — ехидно спросил Ром Вер.

— Нет, — гордо ответил комбат. — Драч это Драчёв. Который не боится идти в драку. — И добавил: — За правое дело.

— А ты и вправду драчун, — сказала Маруся. — А все эти дурацкие сокращения... Получается какой-то дыр бул щир убещур.

— Заскоки поэта Кручёных, — выказал знание Драчёв.

— Я гляжу, мы знакомы с поэзией, — подбодрила его Маруся.

Так, болтая о старом и новом, они дошли до особняка купца Батюшкина. Роскошное строение сильно пострадало от взрыва, и до сих пор шли работы по его восстановлению.

— Резиденция Колчака, — объявил Виктор. — Видите ремонтные работы? Это на него покушение было. Но повезло, гаду, находился в другом помещении.

— Когда мы взяли Омск, мой отряд первым подошел к этому дому Колчака, — не сдержал хвастовства Драчёв.

— Ого! Да ты у нас герой Гражданской войны! — восхитился Сергей.

— Я тоже воевал, — обиженно произнес Роман.

— Воевал он... — фыркнула Маруся.

— Да, воевал, — встал в позу Ром Вер. — Омска не брал. Но пороху, знаете, тоже довелось понюхать.

— Ребята, айда на пляж купаться? — предложила Лиза.

— Там и лодочное депо открыли, — добавил Сергей.

— Конечно, айда! — подхватила Катя. — Ведь и собирались же.

И все весело ускорили шаг в сторону песчаного пляжа на берегу Иртыша, но Маруся вдруг остановилась:

— Стойте, самоделы!

— Что такое?

— Давайте так: вы идите купаться и на лодках, а мы с комбатом Драчёвым хотим завтра в театр. Пойдем в кассу. Купим билеты и найдем вас там, на реке. Вы же на «Фигаро» не собираетесь? Или, если кто хочет, мы купим билетик.

— Я с вами, — нерешительно произнес Роман.

— Здрасьте! Это же хлам, плесень! — решительно отрезала его Маруся.

— Ну, вообще-то хлам, — огорчился самодел Вержбицкий и первым зашагал дальше в сторону Иртыша.

А Мария Буранова и Павел Драчёв отправились назад, на Базарную площадь. Оставшись наедине со своей иркутяночкой, он малость взгрустнул — не с кем теперь спорить, некого одолевать в дебатах и тем самым проявлять себя. Но, однако, до чего же хорошо вдвоем!

— Хорошо без них, — словно прочла его мысли Маруся. — Честно говоря, поднадоели мои самоделы. Особенно Ромка. Из кожи вон лезет, лишь бы доказать, что он не такой, как все.

А Павел вдруг онемел. Почему-то не знал, что сказать. Минут пять шли вообще молча. То, что он увидел ее впервые, когда в авангарде вступил в Иркутск, приготавливалось на потом: она еще подумает, что он врет. Но в любви даже интендант становится нерасчетливым.

— А ты знаешь, это не первая наша встреча, — само собой вырвалось из него.

— В каком смысле? — спросила она.

— Я уже видел тебя однажды.

— Вот только не надо этого: «Мы где-то встречались».

— Я правду говорю. Когда моя тридцатая дивизия в авангарде пятой армии входила в Иркутск.

— И?

— Ты стояла около своей гимназии. И вместе со всеми махала нам. Ты ведь училась в Первой женской Хаминова?

— Училась. И ты что, меня запомнил?

— Запомнил. Ты была в шапочке, и на ее опушке снег сверкал, как жемчуга.

— Да, у меня есть шапочка с опушкой из овчинки, — улыбнулась она. — И сейчас мне кажется, что тебя я тоже видела. Твои веселые глаза. Разве так бывает?

— Как видишь.

На мосту через Омь они остановились и, опершись о перила, смотрели, как течет река. Потом повернулись лицом друг к другу и замерли.

— Учти, — сказала она, — сегодня мы еще не будем целоваться.

— А когда?

— Не скоро. Я во многом девушка старых правил.

Она была чуть выше его, но за счет каблучков.

— У тебя какой рост? — спросил он.

— Метр шестьдесят семь. А у тебя?

— Метр шестьдесят девять.

— Ладно, идем, а то там все билеты раскупят.

Они продолжили путь, спрашивая друг друга о том о сём.

— А ты чего из еды больше всего любишь? — спросила она.

— Пельмени. Сто лет их не ел.

— Ладно, первое, что я тебе приготовлю, будут пельмени. Я их так готовлю, что попробуешь и упадешь. Только с тебя мука, мясо и все остальное.

— Обеспечу, — пообещал он, и тотчас до него дошло: она сказала ему про пельмени, а на самом деле — что они и впредь будут вместе! Ему еще сильнее захотелось обнять ее и осыпать лицо поцелуями. Но сдержался. — А ты что больше всего любишь?

— Мороженое. Особенно с викторией.

— В смысле с клубникой?

— Ну да, у нас в Иркутске клубнику викторией называют. Только где взять в наше время мороженое с викторией? Как думаешь, нехватка долго еще будет?

— Думаю, мы ее скоро одолеем. Скольких врагов победили, уму непостижимо. И нехватку победим. Когда мы взяли Омск, здесь такой тиф свирепствовал. А теперь редкие случаи.

— А ты командир чего? Комбат — это командир батареи? Артиллерист?

— Комбат — это и впрямь командир батареи в артиллерии. Но я в пехоте, командир батальона. Соответствует старому званию майора. А служу в интендантском ведомстве.

— Интендант?! — удивилась Маруся.

— Да, а что такого? Между прочим, Суворов тоже три года служил интендантом.

— А я что? Очень даже и хорошо. В таком случае тебе легче раздобыть исходные продукты для пельменей.

— Я раздобуду, но не потому, что интендант. Многие ошибочно считают, что все интенданты не чисты на руку. Есть, конечно, и несознательные личности, но в Красной армии большинство — честные люди. Как бы то ни было, все для пельменей и мороженое с викторией раздобыть обещаю. Дай только срок. Небось в прежние времена много мороженого кушала?

— С чего ты взял?

— Родители, поди, зажиточные?

— Да почему же?

— Раз в Первой женской гимназии обучалась.

— Хочешь, секрет открою? У меня отец дворник, а мать прачка.

— Не может быть! А сама такая холеная.

— Вон у меня и жемчужина стеклянная, сама покрасила и нацепила на цепочку фальшивого золота. Мать и отец всю жизнь тяжело вкалывают. А за гимназию они только в первый год платили. Потом меня на льготу поставили. Хорошо училась. Лучше всех. Ей-богу, не хвастаюсь.

— Да я верю, верю.

— Попечители мою учебу со второго до последнего класса оплачивали.

— Небось на французском как на родном шпаришь?

— Не то чтобы шпарю, но говорить могу. Спроси что-нибудь.

— Как будет «шмель»? — спросил Павел, поскольку мимо как раз прогудел мохнатый пчелиный родственник.

— Ох ты... — задумалась Маруся. — Даже не стану врать, что не помню. Просто не знаю. Как-то мы шмелей не изучали.

— А я знаю. Бурдон.

— Ого. Ты тоже гимназию окончил?

— Увы, только церковно-приходскую. Но пять классов. Не три.

— Кстати, ты откуда родом?

— Из Пермской губернии. Город Оса.

— Оса? — засмеялась Маруся. — Так вот почему ты знаешь, как «шмель» по-французски. Изучил всю осиную родню?

— Не поэтому, — улыбнулся Павел. — Я французский язык учил во Франции.

— Во Фра-а-анции?! — удивилась иркутянка. — Как это, как это?

— Вот так это. Воевал там. Послал нас царь Николай помочь французикам. А то без нас немцы бы Париж взяли.

— Да ладно! Париж! — не поверила она.

— Париж, — заверил он. — Нас, русских, кинули затыкать длинную щель в обороне, образовавшуюся между Шампанью и Парижем. Иначе бы Парижу крышка.

— А для меня это нечто сказочное — Шампань, Париж... Они и в самом деле существуют?

— Естественно. Я много могу чего рассказать про них. И хорошего, и плохого. Если будешь со мной дружить, многое узнаешь.

— Буду, буду! — засмеялась она. — Надо же! Красноармейский командир, а защитил Париж! Слушай, комбат Драчёв, а с тобой не скучно.

— Да, товарищ Буранова, со мной не скучно. Фамилия у тебя сильная. Жалко будет менять на Драчёву.

— А что, придется?

— Придется.

— Это ты мне уже предложение делаешь?

— Это я намекаю, что рано или поздно сделаю.

— Давай не рано, но и не поздно, хорошо?

— Договорились.

С билетами в театр тоже вышло удивление.

— Берите, молодые люди, — сказала кассирша. — Как раз два последненьких осталось. Только что один мужик вернул. Пришли бы пораньше, не было бы, пришли бы попозже, кто-нибудь уже бы купил.

— C’est incroyable! — наконец-то и Маруся блеснула познаниями во французском, мол, это невероятно.

— Что анкруаябль, то анкруаябль, — со смехом согласился Павел, пряча билеты в карман брюк. — Ну, слава Карлу Марксу, билеты куплены. Куда пойдем? Обратно на берег Иртыша, к твоим самоделам?

— Да ну их! Опять Ромка будет всякую чушь молоть. Все думает мне этим понравиться. Влюблен в меня по уши. С тобой проще. Да и занимательнее. Надо же, во Франции воевал. Хорошо, что Вержбицкий не знает, а то бы сам себе нос откусил от злости.

— Тогда куда?

— Так пойдем на пляж, тут который. Он ничем не хуже тамошнего. Да и течение поспокойнее, чем там.

И они отправились на небольшой пляж, расположенный в десяти минутах ходьбы от драмтеатра. Вечерело, стояла теплынь. Люди купались, загорали в лучах предзакатного солнца. Маруся легко скинула с себя юбку и блузку с воланами, небрежно бросила их на песок, сверху накрыла чайными розами и буденовкой, осталась в купальнике, ведь они же с самоделами заранее намеревались купаться. Решительно направилась к реке:

— За мной, спаситель Парижа!

Павел, раздевшись, явил себя миру в красноармейских трусах по колено и поспешил за той, в кого уже тоже был по уши. Течение здесь и впрямь оказалось спокойнее, чем там, ниже, где в Иртыш впадает быстрая Омь, можно плавать, не опасаясь, что оттащит далеко.

— Вот мы — иркутяне, а жителей Осы как называют? Осы? Осияне? — спросила Маруся, отфыркиваясь.

— Осинцы, — ответил Павел, подплывая к ней саженками. — Только я уже пять лет не осинец. Мотаюсь по всей Сибири великой. А ты когда в Иркутск намереваешься возвратиться?

— Собиралась там свои двадцать три праздновать, а теперь уже и не знаю даже...

— А скоро?

— Через неделю. Достанешь к этому сроку мороженое и все для пельменей, останусь.

— Расшибусь, но достану! — поклялся он. — Нам теперь во всем станет везти, как с этими билетами.

И вот спустя восемнадцать лет после того волшебного дня их знакомства Драчёв, теперь уже не комбат, а генерал-майор, лично отправился во Дворец культуры имени Куйбышева, где купил четыре билета на «Севильского цирюльника», чтобы вечером пойти туда с женой и дочерьми. Если, конечно, получится, потому что дел у него в Самаре-городке по горло. И сейчас нужно спешить. От гигантского Дворца культуры на Куйбышевской площади он рванул на Пионерскую улицу, где временно селились многие генеральские семьи. С замиранием сердца взбежал по лестнице, нажал на дверной звонок. Ну же! Ему открыла не Маруся.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна! — поздоровался он с женой генерал-майора Василевского. — Привет, Игорёк! — кинул стоящему у нее за спиной шестилетнему сынку.

— Заходите, Павел Иванович, — впустила Драчёва жена Василевского. — А ваших нету. Сегодня утром уехали.

— Куда?!

— Так их дальше эвакуировали. В Новосибирск.

— Прямо вот так, сегодня утром?!

— Вот так, — улыбнулась Екатерина Васильевна. — А вы разве предупреждали их о своем приезде?

— Хотел сюрприз сделать...

— Зачем же! Так бы они на сутки задержались. Ради встречи-то.

— Осёл.

— Уж извините, но выходит так.

Он грустно рассмеялся. Она тоже.

— Да вы проходите, я вас чаем...

— Некогда, Екатерина Васильевна. Я вот, — он достал из кармана билеты, — на «Севильского цирюльника»... Может, вы сходите? Или еще кому-то отдайте.

— Хорошо, куда деваться, пристрою. — Жена Василевского взяла ставшие ненужными для семьи Драчёвых бумажки. — Жалко, Александра Васильевича нет, он обожает театр.

— Вы представляете, я когда с Марусей в Омске познакомился, мы впервые в театр ходили на «Женитьбу Фигаро», а тут снова «Фигаро»... Такие вот дела. Ну, до свидания! Спасибо за чай, что предложили.

Он поспешил в здание на улице Куйбышева, где его ждал пакет от Давыдова с пометкой «Совершенно секретно». Вскрыв его и прочитав приказ, Павел Иванович присвистнул:

— Мать честная!

В приказе говорилось, что Ставка Верховного главнокомандования приняла решение о проведении 7 ноября в Куйбышеве военного парада, и от Драчёва требовалось тщательно проверить оснащение войск для данного важного мероприятия.

— А ты говоришь, «Фигаро»... — покачал головой Павел Иванович.

Вскоре его вызвал к себе маршал Ворошилов, с недавнего времени занимавший должность представителя Ставки по формированию войск. На фронте Климент Ефремович оказался военачальником устаревшим, совершил немало ошибок, а посему теперь его перевели на эту должность и поселили в Куйбышеве.

— На нас возлагается чрезвычайно важное задание, — сказал он Драчёву. — Мы должны провести образцово-показательный парад. Сейчас здесь, в Самаре, располагаются эвакуированные из Москвы иностранные посольства и дипломатические миссии. А значит, параду придается важнейшее политическое значение. Наши союзники разуверились в возможностях Красной армии остановить германца и могут свернуть помощь, и без того скудную. Они должны увидеть, что из Сибири поступают свежие полки, которые пойдут на защиту столицы. Должны увидеть мощь Красной армии. Не менее важно, чтобы эту мощь увидели представители колеблющихся стран. Турки и япошки готовы вступить в войну на стороне Гитлера, но до сих пор не решаются. Ждут, сволочи, когда немец свернет нам шею, чтобы тогда уже наверняка наброситься.

— Туркам Ататюрк завещал не воевать с Советской Россией в благодарность за то, что Ленин поддержал их в войне против Греции.

— Начхать им на Ататюрка! Он уже три года как в могиле. Если, не дай бог, нашу страну начнут рвать на куски шакалы, думаешь, турки в сторонке останутся?

— Думаю, нет, — вздохнул Драчёв.

— Конечно, нет, — сказал Ворошилов. — И мы своим парадом должны показать, что падальщики пускай пока посидят в сторонке. Нам сейчас приходится держать в Закавказье и на Дальнем Востоке значительные контингенты на случай вступления против нас в войну Турции и Японии. Короче, тебе поручается обеспечить полки, участвующие в параде, новым добротным обмундированием. Обеспечить подвоз питания. Чтобы наши воины выглядели сытыми орлами, а не голодными задохликами. Я буду лично отбирать воинские части и сообщать тебе об их особенностях и количестве. О твоих способностях я наслышан. Говорят, ты чудеса вытворяешь, из-под земли можешь достать все, что надо. Так?

— Из-под земли, товарищ маршал Советского Союза, добывают нефть, уголь, другие полезные ископаемые. Но они не мне подчиняются. Задание я понял. Выполню.

— Смотри! — И маршал строго глянул на генерал-майора. — Если облажаешься, не обессудь. По всей строгости. Слыхал такое слово — «облажаться»?

— Слыхал. Еще в прошлом веке торгаши, если плохой товар подсовывали...

Стало обидно, что Ворошилов ему угрожает, но вида не подал, спокойно попрощался и отправился заниматься новыми трудными делами.

Главная задача — шинели. На то количество личного состава, которое выписывал Ворошилов, их не хватало. Двадцать пять тысяч человек. Но просить маршала уменьшить число участников значило расписаться в своем бессилии.

Эх ты, шинель однобортная из сукна серого цвета, принятая еще в 1926 году, сколько тебя сгорело во время летнего стремительного отступления, когда приходилось со слезами на глазах жечь склады! Сколько тебя ушло осенью в плен к немцам! Если думать об этом, головная боль никогда не пройдет. А голова у генерал-майора Драчёва все чаще и чаще болела в последние месяцы. Вместо жены при нем теперь постоянно находилась новая подруга — товарищ Гипертония. Иной раз так заболит, что кажется, мозг вот-вот лопнет. Хотите расстрелять? Расстреливайте. Прямо сейчас, только, пожалуйста, вот сюда, в голову, где сидит эта боль!

Лет до тридцати он знать не знал, что такое болезни. Голод — да, холод — да, но даже простуда его не брала. Худенький, жилистый, подвижный. Такие редко болеют. Бегал, плавал лучше всех...

Счастливейшее воспоминание — как они с Марусей купались в лучах заката в Иртыше, как потом он провожал ее в общежитие работников железнодорожных мастерских, где временно размещалась часть самоделов. У входа она наконец вернула ему буденовку:

— Держи, а то тебя начальство заругает.

А на следующий день в здании под Крылатым Гением они смотрели «Безумный день, или Женитьбу Фигаро». Спектакль оказался весьма посредственным, большинство актеров играли слабо, без той живости, которую подразумевал для них Бомарше, но постепенно текст пьесы возобладал над его исполнением, даже актеры ближе к концу ожили, и, когда все кончилось, зал бурно аплодировал, и труппе дали аж целых пять занавесов.

— Занавесы — это сколько раз после спектакля зрители рукоплесканиями вызывают актеров кланяться, — пояснила Маруся.

Они уже шли по ночному Омску под руку.

— Тебе что больше всего понравилось? — спросил Павел.

— То, что Фигаро оказался в такой ситуации за свои прежние грехи. Раньше я как-то не осознавала, что он поставлял графу Альмавиву девушек. А тебе что понравилось?

— Когда Сюзанна сказала: «Боже, как глупы бывают умные люди!»

— А что не понравилось?

— Всё.

— То есть как это?

— Актерам уже за сорок, а играют жениха и невесту. Графине вообще под восемьдесят. И еще я терпеть не могу, когда мужчина играет женщину или женщина — мужчину.

— Ну да, Керубино играла девушка. А я читала, что раньше все актеры были мужчинами, женщинам категорически запрещалось играть на театре.

— Ага. Даже Офелию и Дездемону играли юноши.

— И все-таки хоть труппа и не сильная, но пьеса Бомарше просто прелесть.

— И сейчас даже актуальная. Напоминает о том, как в прежние времена господа могли распоряжаться судьбами своих слуг. Это право первой брачной ночи — просто жуть какая-то.

— Интересно, в России такое существовало?

— Существовало. Во времена крепостного права.

— А ты знаешь, что значит имя Фигаро?

— Это прозвище. Так называлась в Испании короткая курточка, в которой он щеголяет. Кстати, а по имени графа Альмавивы во времена Пушкина назвали плащ без рукавов. Что ты так смотришь? Я ведь интендант, мне читать про всякие вещи все интересно.

— А мне с тобой интересно.

Когда они прощались у дверей ее общежития, вновь не хотелось расставаться, и договорились завтра опять встретиться. А завтра выяснилось, что комнаты самоделам больше не выделяют, надо съезжать. Ей предстояло возвращение в Иркутск к родителям, и это известие убивало обоих наповал.

— Слушай! — осенило Павла. — А ты пишущей машинкой владеешь?

— Еще как! — ответила Маруся. — Нас в гимназии хорошо научили.

— Нам в штабе СибВО нужна одна дактилошка.

— Смешное слово, — обрадовалась она. — Так до революции машинисток называли. А где жить?

— У меня комната в коммуналке. Обещаю не приставать. Я на полу, ты — на кровати.

— Точно обещаешь?

— Клянусь мировой революцией!

— Ну, если только мировой...

— Согласна?

— Согласна, ладно.

— Уж очень мне не хочется расставаться с тобой, гимназистка Буранова.

— А мне с тобой, комбат Драчёв.

И он устроил ее. И на работу машинисткой, и жить с ним в одной комнате. А уж как у них все соединилось — это оставим в тайне, как в песне про коробейников:

И про ее день рождения он сдержал слово — где-то раздобыл и муки, и немного мяса, и даже мороженого с викторией, получился 19 июля праздник с пельменями.

А не прошло трех месяцев, и 8 октября они поставили свои подписи как муж и жена, да не где-нибудь, а в том самом особняке купца Батюшкина, бывшей резиденции Колчака, где теперь размещался главный городской ЗАГС. Подходя к роскошному зданию, невеста сказала:

— Ну, жених, давай штурмуй это здание во второй раз.

И он, ведя ее под руку, пошел на штурм. В зале бракосочетаний все прошло просто. Одноногий ветеран зачитал им договор:

— Драчёв Павел Иванович и Буранова Мария Павловна вступают в союз по взаимному согласию и обязуются жить честно, воспитывая детей честными гражданами Союза Советских Социалистических Республик. — При этом он показал на стоящий между ним и брачующимися стол, покрытый красной скатертью, словно этот стол олицетворял собой все огромное пространство страны, признанной к тому времени лишь шестью государствами в мире — Турцией, Ираном, Афганистаном, Монголией, Польшей и Финляндией. И Павел Иванович действительно видел, что перед ним не стол, а вся великая Россия, ставшая СССР, за которую он сражался и перед которой сейчас обязуется «честно любить жену и воспитывать честных детей». И ему нравилось, что в предлагаемой официальной формулировке во главе угла ставилась честность, а не идеалы марксизма.

— Ну вот, Фигаро, твоя Сюзанна стала тебе женой, — со смехом сказала Мария, когда они вышли из отдела бракосочетаний и двинулись к берегу Иртыша под шелест падающих листьев.

Сколько-то шинелей для парада в Куйбышеве ему удалось найти, но не хватало полутора тысяч.

— Предлагаю следующее, — докладывал он на третий день Ворошилову. — Куртка ватная образца 25 августа 1941 года, приказ наркома обороны СССР за номером 283. В условиях наступивших холодов пользуется успехом у бойцов на передовой. Изготавливается из трико диагонали меланжевой водоупорной пропитки цвета хаки. Удобна в обращении, стояче-отложной воротник легко застегивается на металлический крючок и петлю. В отличие от образца тридцать пятого года, имеет более плотное наполнение, и если ту носили под шинелью, то новая вполне заменяет шинель. Их так и выдают — либо шинель, либо куртку. И многие бойцы охотнее выбирают ватник. Шутники говорят: «Это не ватник, а воеватник».

— Сам придумал? — усмехнулся Ворошилов.

Но Драчёв не ответил, продолжил:

— По поясу застегивается ремнем. Штаны тоже ватные, стеганные параллельными строчками. Застегиваются на четыре пуговицы. На поясе имеют шлёвки для ремня, внизу штанин пришиты утягивающие штрипки, благодаря чему штанины схватывают портянку и легко окунаются в сапог.

— И ты что, хочешь иностранцев удивить нашими новыми ватниками? — с недоверием отнесся к докладу маршал.

— А мы сделаем так, — не смутился тоном начальника генерал-майор. — Первые полки у нас пойдут в новых шинелях, чин чинарем, в касках и с пистолет-пулеметами наперевес, с винтовками. А дальше — два варианта. Первый: чтобы в глубине рядов шли бойцы в ватниках, их и не заметят. Второй: пусть полторы тысячи пройдут в ватниках, и про них объявить, что это отдельные мобильные части. Какой, по-вашему, лучший?

— Оба дрянь, — поморщился Климент Ефремович. — То, что ты мне рассказал про достоинства ватников, я в целом знаю. И если какие-то бойцы выбирают их вместо шинелей — пусть. Кому как удобнее воевать. Но для парада... Несолидно, генерал-майор. А говорили, ты все можешь. Где хочешь, штрипка, но достань мне недостающее количество новых хороших шинелей!

Драчёв разозлился: «Ты бы лучше воевал на Северо-Западе и на Ленинградском фронте, тогда и шинелей было бы в достатке». Но никак своей злости не проявил:

— Слушаюсь, товарищ маршал!

Покинув кабинет Ворошилова, с грустью подумал о том, как не хочется пускать себе пулю в лоб лишь из-за того, что этот упрямец не согласился на ватники. Почему танкисты могут выступать в своих комбинезонах, а не в шинелях, а его предложение о спецподразделениях в ватных куртках отвергнуто? Как там в шуточном стишке? «Все в порядке, лук на грядке, Ворошилов на лошадке». Еще штрипкой его обозвал...

Тут Драчёв вспомнил про своего французского сослуживца и решил навестить его, прежде чем сведет счеты с жизнью. От Куйбышева до Невской десять минут на автомобиле, и вот генерал-майор уже в больничном коридоре, с накинутым на плечи больничным халатом.

— Здесь ваш Арбузов, извольте видеть, — провела его медсестра в палату.

В углу у окна скорбно лежал он — повар Василий Арбузов и с полнейшим равнодушием взирал на явившегося гостя.

— Здравствуй, Василий Артамонович, — обратился к нему генерал-майор. — Что, брат, не узнаешь?

— Лицо вроде знакомое, — вялым голосом отозвался тот.

— Старший унтер-офицер Драчёв. Теперь, как видишь, генерал-майор.

— Драчёв? — немного ожил Арбузов и приподнялся, чтобы внимательнее разглядеть. — Как же, как же... Павел?

— Павел. Неужто изменился?

— Да нет, — наконец улыбнулся Арбузов. — Такой же. В генеральской форме только неприлично.

— Неприлично?

— Я хотел сказать, непривычно. Прости, товарищ генерал, нога разболелась, сил никаких.

— Вот оно что... А говорили, ты уже почти вылечился.

— Почти, да не почти. Опять воспалилась. Оттяпают они мне ногу по самое колено, вот что.

— Не оттяпают. Я прикажу. Ты извини меня, старый товарищ. Времени совсем нет, работой тут загружен. Я теперь заместитель главного интенданта Красной армии. Сам понимаешь.

— Большая шишка.

— Когда ты окончательно вылечишься, хочу тебя в Москву зазвать. В нашем управлении такой повар до зарезу нужен.

— Ежели вылечусь, товарищ генерал-майор, я обратно на фронт проситься буду. Без меня кто там моих ребят вкусно накормит?

— Ну, это мы еще поглядим. — И Драчёв похлопал Арбузова по плечу. Давай лечись, дорогой. Главное, что я тебя нашел, повидались...

В коридоре врач сказал:

— Скорее всего, придется. Арбузов всегда такой веселый, такой балагур, на кухне произвел революцию. В хорошем смысле. А сейчас видали, какой поблекший? Ничего не можем поделать, кровоток не восстанавливается, нижнюю конечность придется ниже колена отнять. Завтра операция.

— Жаль, — огорчился Павел Иванович. Что за день у него сегодня нескладный! Он написал записку. — Вот адрес. Пишите мне о том, как он будет. Мы с ним давние сослуживцы. Я его впервые после семнадцатого года нашел. Четверть века...

И Повелеваныч отправился снова на улицу Куйбышева. Печально входил в кабинет, отведенный для руководства интендантского управления.

— Товарищ генерал-майор! «Красный Перекоп»! — радостно встретил его Белоусов.

Не сразу и дошло, в чем причина радости.

— Неужели?

— Тысяча четыреста шестьдесят пять новейших шинелей. Баржа из Ярославля только что отправлена. Вот сообщение.

— Откуда и не ждали... — дрожащей рукой взял телеграмму Драчёв. — И правда.

Счастливчик же ты, Повелеваныч! А сразу надо было навестить Арбузова. И семья оказалась бы на месте, и всех этих мучений не было бы, и о пуле в лоб не пришлось бы помышлять.

Через полчаса он уже докладывал Ворошилову.

— Ну вот, а ты: ватники, ватники... Сам ты ватник! Молодец, генерал-майор, я твое усердие отмечу перед Верховным. Стало быть, теперь у нас во всем порядок?

— Во всем, товарищ маршал Советского Союза.

— Трибунал может отдыхать?

— Вполне себе может.

А когда он вернулся к Белоусову, тот вручил ему новую телеграмму. И вид у Василия Федотовича оказался не такой радостный.

— Что? Баржа затонула?!

— Нет, это от Давыдова.

Вскрыв телеграмму, генерал-майор прочел: «Срочно возвращайтесь Москву».

— Что? — спросил Белоусов.

— Фигаро здесь, Фигаро там, — вздохнул в ответ Повелеваныч.