Альпийские снега

Глава тридцать третья Все еще Вагнер...

И в таких раздумьях его застал начальник Упродснаба Белоусов, явившийся к нему в кабинет с чудовищным известием:

— Товарищ генерал-майор! Разрешите доложить. Конвой рассеян!

— Что-что?!

— Арктический конвой PQ-17 рассеян немцами.

Очередной конвой ленд-лиза состоял из тридцати трех американских и британских транспортов и двух советских танкеров — «Донбасс» и «Азербайджан». Эта армада везла около трехсот самолетов, почти шестьсот танков, более четырех тысяч грузовиков, более полутора сотен тысяч тонн авиационного бензина и других материалов, включая продукты питания.

Оборудованные аэростатами заграждения, все суда конвоя были защищены зенитными орудиями и пулеметами, которые обслуживались специальными военными командами. В эскорт ближнего прикрытия входили корабли британских ВМС под командованием адмирала Луиса Гамильтона: шесть эсминцев, четыре противолодочных траулера, четыре сторожевых корабля, три тральщика, два корабля ПВО, две подводные лодки, танкер и три пассажирских судна, переоборудованных в спасательные. Эскорт дальнего прикрытия представляла эскадра под командованием адмирала Джона Тови: двенадцать эсминцев, линкоры «Дюк оф Йорк» и «Вашингтон», авианосец «Викториоуз», крейсера «Камберленд» и «Нигерия». Трудно себе представить, как можно преодолеть столь мощное прикрытие. И тем не менее немецкие самолеты, вылетавшие с норвежских аэродромов, и торпедоносцы, выплывшие из норвежских фьордов, сумели совершить чудо — уничтожить корабли прикрытия и заставить конвой PQ-17 рассеяться, то есть всем его транспортам плыть к Мурманску и Архангельску поодиночке.

— Надеясь отныне лишь на свои жалкие зенитки и милость Божию, — подытожил свое сообщение Василий Федотович. — Америкашки! — воскликнул он. — Дорого им обошлось празднование их проклятого Дня независимости! А немцы — герои. И это нельзя не признать. Совершили такое, что навсегда войдет в историю.

— В голове не укладывается! — Павел Иванович схватился обеими руками за голову, столь же не защищенную от гипертонических атак, как транспорты конвоя PQ-17 от германских подлодок, торпедоносцев и бомбардировщиков. — Дай-то Бог, чтоб хотя бы треть всех транспортов доплыла до Мурманска или Архангельска. Союзнички! Уроды! Что же за день-то такой безумный! Ладно, по нашему ведомству этот конвой не имел такого огромного значения. Но самолеты, танки, грузовики... Все вместе на семьсот миллионов американских долларов. И призвано было обеспечить армию численностью пятьдесят пять тысяч человек. Обвал! Катастрофа! Второй Пёрл-Харбор.

— Хуже, — покачал головой Белоусов. — В Пёрл-Харборе, говорят, большинство кораблей были старые, чуть ли не списанные. Их нарочно подставили под японцев, чтобы оправдать перед своим народом вступление в войну. А тут вся продукция почти с конвейера. День независимости! Я бы сказал, что День независимости от ума.

— Ковбоистая беспечность! — Павел Иванович не находил себе места. Присел на подоконник, вскочил, сел за свой стол, но снова вскочил, подошел к карте. — Где это случилось?

— Вот здесь, — указал Василий Федотович. — В Баренцевом море, южнее Шпицбергена.

— То есть сейчас рассеянный конвой двинется к нашим берегам через все Баренцево море? Весь как на ладони у немцев и без какого-либо прикрытия.

— Наша авиация постарается...

— Мне Арсений Григорьевич сказал, что на этот конвой англичане хотят выманить из норвежских фьордов линкор «Тирпиц», — сказал Драчёв, имея в виду командующего Северным флотом вице-адмирала Головко. — Хороша приманка! Все равно что щуку вместо блесны ловить на «Звезду Африки».

— Это что?

— Самый большой алмаз, он же «Куллинан». Тоже мне устроили рыбалку, сукины дети. Правь, Британия, морями! И американцы болваны. Нашли время веселиться. Перепились небось янки в дудль. Не могли свои виски выпить по прибытии в порт назначения.

— Им, видите ли, день в день подавай. Раздолбаи! Вот и воюй с ними бок о бок после этого.

— Да, немцы зверюги, — согласился Драчёв. — Я их грозную стать еще по Франции запомнил. А сейчас они еще больше заслуживают уважения. Такую оплеуху под Москвой получили, французы бы уже лапки кверху подняли, а эти, смотри, прут и прут! Такой конвой раскурочили!

Весь остаток дня он решал неотложные дела и с пылающей головой подсчитывал возможные убытки, намечая, чем заменять нехватку, теша себя надеждой, что рассеянные в Баренцевом море транспорты сумеют добраться до советских берегов.

Вот так день! Начался за здравие, а кончился за упокой.

Когда наступила летняя безлунная ночь, Павел Иванович подошел к венецианскому окну. Там за бумажными андреевскими крестами царил мрак, и он обратился к этому черному мраку как к своему антиподу:

— Ну что, Вагнер, ликуешь?!

В полночь он, смертельно усталый, все же добрел по летней теплой Москве до своего нового жилища на 4-й Тверской-Ямской. Арбузов, вполне освоивший протез, да к тому же намеревающийся легко пользоваться им на фронте, тоже ходил с работы пешком и теперь уже маячил дома, ждал друга, чтобы вместе попить чаю и побеседовать.

— Господь с тобой, Павел Иванович! — воскликнул он при виде Драчёва. — На тебе лица нет.

И главный интендант подробно рассказал ему о катастрофе конвоя PQ-17. А затем вспомнил про мелкого беса:

— И вот еще, голубчик... Помнится, ты просился на фронт? Пожалуй, для тебя теперь там может оказаться безопаснее, чем в Москве. Готовься к перекомиссии.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — удивился Василий Артамонович. — Это на тебя мои бесчинства подействовали?

— Вовсе нет, — ответил Павел Иванович и так же подробно, как про несчастный арктический конвой, рассказал о визите Сергея Станиславовича, добавив:

— Был такой писатель Федор Сологуб. У него есть повесть «Мелкий бес». Там этого мелкого беса называют недотыкомкой. В точности про моего сегодняшнего гостя.

Страсть к книгам никогда не покидала Павла Ивановича, собравшего огромную библиотеку. Он даже с некоторых пор, еще до войны, пристрастился их собственноручно переплетать, изучил тонкости переплетного мастерства.

Выслушав, Арбузов задумчиво произнес:

— Да уж, недотыкомка... Бедолага! Воображаю, в какой обстановочке он вырос. Небось папаша дрючил сыночка по любому поводу.

— Учил в каждом встречном-поперечном видеть врага...

— Как ты сказал? Встречном-поперечном? — усмехнулся Арбузов.

— Да, а что? Разве нет такого выражения?

— В том-то и дело, что есть, и даже очень.

— В смысле? — не понимал Драчёв.

— Объясню. У нас в столовой ГИУ есть один повар, старичок немец, Шенеман Виктор Альфредович, он объяснил мне, что такое Кунц. Как такового, обособленного, в немецком языке слова «кунц» нет. Но есть выражение «хинц унд кунц», означающее то же самое, что наше «всякий встречный-поперечный». У нас же тоже нет отдельного слова «поперечный человек». «Хинц унд кунц» это типа «всяко-разно», «что под руку попало».

— Забавно, — откликнулся Павел Иванович. — Я учил немецкий, но не настолько. А вот то, что этот хинц унд кунц твоей персоной интересовался, это ничуть не забавно.

— Да что же я совершил такое, чтобы мне стоило опасаться?

— Возможно, Кунц-старший докопался до твоих отношений с Зинаидой и решил тебя прижечь.

— Этот мир как шляпа, в которой сложены записочки, и ты никогда не знаешь, какого содержания записку вытащишь, — произнес Арбузов.

— Может, там будет: «Я люблю вас». А может: «Съешь муху», — продолжил Драчёв.

— Или: «Иди на фронт, Вася!» Так что же, ты отпускаешь меня?

— Сам не знаю... Не хочется. Но жизнь непредсказуема. Ты стараешься, все делаешь идеально, а тебя мордой о стол. Или ничего не делаешь, но тебя окатывают волны успеха. Человек сидит в своей квартире, ничего не подозревая, счастлив, а за стенкой злоумышленники готовят на него нападение. В Монголии у нас был начальник Особого отдела Вовченя. Он считал, что каждый кто ни попадя — потенциальный враг народа. На всех писал доносы, включая командарма Конева. Тогда Ивана Степановича перевели на Дальний Восток. А когда в прошлом году случилась Вяземская катастрофа, Конева, уже в звании генерал-полковника, как командующего Западным фронтом хотели расстрелять. Следственная комиссия во главе с Молотовым и Ворошиловым приняла во внимание и доносы Вовчени. И ты знаешь, кто больше всех заступался за Ивана Степановича?

— Нет, не знаю.

— Мой личный неприятель.

— Кунц?

— У тебя один Кунц на уме! Жуков Георгий Константинович. Он добился, что Конева не расстреляли, а отправили на должность командующего Калининским фронтом. Так что Жуков хоть и оскорбил меня, но в целом глубоко порядочный человек. И выдающийся полководец.

— Я же говорю, что ты святой. Обычно люди если враждуют с кем-то, то ненавидят своего недруга во всех его проявлениях.

— Нельзя быть субъективным. Особенно мужчине. Женщина может себе позволить быть субъективной. Она если любит, то всем своим существом, если ненавидит, то не замечает в предмете ненависти никаких достоинств. А мужчина обязан соблюдать объективность. Но я не про это хотел сказать. А про то, что тот Вовченя, в частности, доносил на меня, как я служил в экспедиционных войсках и защищал буржуазную Францию.

— Можно подумать, Франция способна быть какой-то другой, не буржуазной.

— Я уверен, что на многих таких, как мы, воевавших во Франции, поступали доносы. И все мы в особой папке.

— Точнее, в одной шапке. С записками. И некто вдруг завтра вытащит записку, а в ней написано: «Арбузов».

— Или «Драчёв». И уж за меня никакой Жуков не заступится.

— А за меня никакой Драчёв.

— Если мою записку вытащат раньше, то да. Так вы что же, уважаемый, когда-то были заядлым пьяницей и курильщиком?

— Кто? Я? — подбоченился Василий Артамонович. — Конечно. Гуляка праздный. Когда меня, такого хорошего, жена и сын поменяли на гораздо более обеспеченного, да к тому же и высокопоставленного деятеля индустриализации, я решил: море по колено! Ведь я интересный, яркий, а они бросили меня ради какого-то скучного сундука. Деньжонки водились, я гулял и кутил. Заметь, не пьянствовал, а кутил. Для тебя, трезвенника, и то и другое — одно и то же, как хинц унд кунц.

— Да нет, я понимаю, кто алкоголик, а кто кутила.

— А кто развратник и кто гуляка?

— Тоже понимаю. Я не гуляка и не кутила, но со стороны-то вижу, какие есть гомо сапиенсы. Я интендант до мозга костей и должен уметь все на свете правильно оценивать. Не пью и не курю, но мне известно, какие сорта вин и табака лучше, какие хуже. Скажем, ты бы не стал, наверное, курить папиросы «Волга–Москва», а когда устроил тут ярамаз, курил «Герцеговину Флор».

— Кого я устроил?

— Ярамаз. У нас в тридцатой дивизии был один турок, Мехмет, он так называл всякое веселье, граничащее с бесчинством.

— Хорошее слово, сочное. Я, значит, ярамаз устроил?

— Конечно, протезом меня хотел отхерачить.

— Стыдно!

— Ладно, дело прошлое. Я про «Герцеговину Флор». «Любым папиросам даст фор “Герцеговина Флор”», — написал Маяковский. Кстати, еще до революции выпускалась фабрикой Габая, пережила все потрясения, Гражданскую войну, нэп и прочее.

— Правда, что ее Сталин курит?

— Правда. Но в основном трубку. И предпочитает лучший виргинский табак. Я даже в перечень товаров конвоя PQ-17 вписал ящик табака «Эджвуд» и ящик гаванских сигар. Специально для Иосифа Виссарионовича.

— А он и сигары?

— Очень любит. Причем оригинальным способом. Мне Хрулёв рассказывал. Отрезает кусочек и вставляет в чашу трубки. Поэтому никто и не видел его с сигарой в зубах.

— Да, с сигарой в зубах Сталину никак нельзя.

— С сигарой только буржуев изображают. Вообрази: Сталин с сигарой, в бабочке и в цилиндре...

— Смотрелось бы смешно.

— Но Сталин не представитель буржуазии, он вождь народа. А эти идиоты американцы свой День независимости! Если транспортный корабль «Дэниэл Морган» немцы пустят на дно, то прощайте и «Эджвуд», и сигары гаванские! А вместе с ними и тонны продовольствия, что, конечно, важнее, чем курево для товарища Сталина.

— Хорошо, что Кунц не слышит эти слова!

— Старший или младший?

— Оба. Сволочи. Как земля таких рождает?

— Вопрос в другом, рождаются все хорошими малышами, а как они потом становятся: кто-то будет Суворов и Пушкин, а кто-то Кунц? Встречные-поперечные. И мешают хорошим людям жить и заниматься делом. В книгах тоже бывают главные герои, а бывают встречные-поперечные, чтобы возникал конфликт. Значит, они тоже нужны. Без них герои не могли бы полностью раскрываться, проявлять себя, чтобы мы могли их уважать и любить.

— А тебе жалко младшего Кунца?

— Да, он жалкий какой-то. Ни то ни сё.

— «Ni ceci ni cela», как говорят французы.

— Кстати, о них: французский национальный освободительный комитет «Сражающаяся Франция» обратился к нам с предложением выслать группу летчиков и авиамехаников, чтобы они могли сражаться вместе с нами против немцев. Все-таки вспомнили, как мы с тобой Париж отстояли. А мне, значит, для этих французов добывать сыр «Рокфор» и колбасу «Андуйетт»! Три месяца тебе даю на то, чтобы заглушить свою совесть на фронте, и возвращайся, Вася, будешь им жаркое по-бургундски... Тридцать шесть лет... Это я уже опять о капитане Кунце. Родился после революции пятого года. Перед его юношеским взором прошел весь ужас Гражданской войны. Чекист папаша, скорее всего, лютовал в двадцатых. Сыночка по своей линии пристроил. Муштровал. А тут ежовщина, кругом враги народа, а психика ослабленная, вот парнишка и расфокусировался. Да, кстати, для французов надо американские гондоны приберечь, они это дело любят.

— Ты, Павел Иванович, на работе привык сразу несколько дел решать, вот и сейчас в две струи одновременно дуешь.

— Интересно, кто такой Щепоткин? Хотя нет, Штрудель сказал, что никакого Щепоткина нет, он плод воображения Кунца.

— Подожди, Павел Иванович, штрудель — это венский пирог, рулет с фруктовой или маковой начинкой. Я сам его много раз выпекал из пресного, тонко раскатанного и вытянутого теста. Но ни разу штрудель не сообщал мне никаких сведений о Щепоткине.

— У меня у самого сейчас не мозги, а рулет из тонко раскатанного теста. Ах, как же моя Маруся пироги из тонкого теста умеет!.. Штрудель — это тот майор, который избавил меня от Кунца-младшего. Фамилия такая. Иосиф Товиевич.

— Евреи тоже считают штрудель блюдом своей национальной кухни, в основном яблочный, у них главный принцип: теста больше, начинки меньше. Мне, кстати, так тоже больше нравится. А то иные навалят яблок или ягод...

— Ты начал рассказывать, как гулял и кутил, но не закончил свой рассказ.

— Да там и рассказывать нечего. Однажды я понял, что теряю профессиональные качества, не могу определить, достаточно ли блюдо соленое или перченое. В этот ужасный день меня как током ударило. Уходи из кулинарии! Для начала я бросил курить. Это легче, чем отказаться от спиртного, приносящего больше радости, чем табак. Прошел месяц, и вдруг я почувствовал запахи.

— А до этого ты их, что ли, не чувствовал?

— Чувствовал, но тут вдруг я их особенно ощутил. Как впервые в жизни. Вскоре пришли и особо острые вкусовые впечатления. Наверное, то же самое испытывают младенцы, когда после однообразия материнского молока начинают пробовать те или иные кушанья, и каждое доставляет им целую симфонию вкусов.

— Да, я помню, — блаженно улыбнулся Павел Иванович. — Мария вскармливала девочек грудью, моя жена оказалась очень молочная, а когда она стала добавлять Наточке и Гелюшке всякие кисели, кашки, болтушки, они всякий раз смотрели на нее как на волшебницу из сказки.

— Это непередаваемые ощущения! — воскликнул Василий Артамонович. — Я сам испытывал то же, что младенцы. А как я стал готовить! Именно тогда появились мои лучшие блюда. И те самые арбузовские сосиски, будь они неладны, из-за них я вляпался в эту любовь к Зине.

— Да, наверное, стоит пить и курить, чтобы потом бросить и испытать свежесть жизни.

— А вы попробуйте, многоуважаемый главный интендант. Не пожалеете.

— В мои-то сорок пять? Поздновато. Да и не хочу я ни в какую любовь, я свою Марию люблю, жду не дождусь желанной встречи. А ты хочешь, чтобы какая-то рыжая бестия разрушила мою семейную идиллию?

— Но-но! Моя Зина тебе не какая-то!

— Пардон, мсье. Охотно верю, что она не какая-то. Но если честно, после твоих рассказов я от нее не в восторге. Впрочем, прости, брат, не мое дело. Поди, французские летчики не захотят валенки носить в морозы. Они модники, им подавай всякое эдакое, элегантное. Придется бурки на всех шить. Из монгольского войлока. Сейчас только для высшего командного состава, а теперь вынь да положь для этих шевалье.

— А «конь» по-французски «шваль», — рассмеялся Арбузов с таким видом, словно он снова намахнул стакан водки.

— Шваль, — в ответ засмеялся Драчёв, чувствуя себя так, будто и он намахнул. — Я ведь отчего не пью? Вести начинаю себя неподобающим образом. Не то чтобы неприлично, но... Воображаю себя Шаляпиным: «На земле весь род людской!» Или Собиновым: «Паду ли я, стрелой пронзенный?» Или Батуриным: «О, дайте, дайте мне свободу!»

— Э, да у вас, мсье, весь диапазон: бас, тенор, бас-баритон! — воскликнул Арбузов так весело, будто и не говорили они ни о конвое PQ-17, ни о других зловещих событиях.

— Ладно бы я и впрямь хорошо пел, но ведь мне в таких случаях мерещится, будто я пою не хуже, а даже лучше упомянутых великих певцов — Шаляпина, Собинова, Батурина. И это на глазах у личного состава! Как потом возвращаться к служебным обязанностям? Ты добиваешься нового обмундирования, а тебе возьмут да и скажут: «Вы же у нас в Большом театре поете, там, в гримерной, и получайте реквизит». Вот и пришлось навсегда отказаться.

— Да ты, батенька, «вкушая, вкусих мало меда»? — продолжал смеяться повар.

— Смейся, смейся, — тоже смеялся интендант, сбрасывая с себя печали и тревоги минувшего дня.

И дальше у них еще долго текла беседа-коктейль, в которой продолжали перекликаться между собой, не перемешиваясь, самые разные нотки — конвой, хинц унд кунц, выпивка, табачные изделия, продовольственные товары и кулинарные блюда, Минин и Пожарский, французы и немцы, оперные арии, имена и фамилии представителей разных национальностей и многое другое, покуда они оба, напившись разговоров и накурившись идей и фантазий, не стали клевать носом в стол, на котором сиротливо белели чайные чашки да крошились хлеб и американские галеты.

Утром казалось, что вчера они съели, выпили и высмеяли все неприятности до дна и, как птицы весной, прилетят радостные новости.

Но начало второго года войны выпало таким же страшным, как начало первого, весь июнь немцы опять мощно наступали, в первых числах июля захватили Крым с Севастополем, полностью овладели Курской областью и вошли в Воронеж, стремительно двигались к Ростову-на-Дону. Солнечное слово «Победа» заволокли тяжелые, свинцовые тучи, зато для немцев оно снова сияло надеждой: «Sieg heil!» Черные флажки на настенной карте двигались на восток.

По утрам Гаврилыч привозил Драчёва и Арбузова в здание бывших Средних торговых рядов, и повар отправлялся в свою столовую, а главный интендант — в свой кабинет, как на казнь. Он подходил к венецианскому окну, словно к иконе с изображением Василия Блаженного, Минина и Пожарского, и, не зная молитв, просто мысленно просил их о заступничестве и помощи. Но день за днем ни помощи, ни заступничества, и он в отчаянии и с остервенением работал до ночи.

Снова и снова сквозь него проходили ящики и мешки с продовольствием, горы обмундирования: шинели, ватные штаны и куртки, суконные и хлопчатобумажные гимнастерки и шаровары, пилотки, нательные рубахи, кальсоны, полотенца, портянки и обмотки, плащ-палатки и каски, брючные и поясные ремни, патронные сумки и вещмешки, котелки и фляги, полушубки, ватные телогрейки, валенки, шапки-ушанки, перчатки и меховые рукавицы; по нему, как по туннелю, с грохотом ехали одноконные и пароконные повозки, пехотные кухни артиллерийского и кавалерийского образца, на автошасси и очажные; сквозь него протаскивали пищеварные котлы и печи Пейера, термоса и брезенты, конную упряжь и попоны; в нем, наполняя душу черной гарью, сгорали склады, которые приходилось сжигать при отступлении. Под нажимом противника фронт южнее Воронежа уползал на восток, к Дону, склады переместились на рокаду Лиски — Россошь — Кантемировка и там, дабы не достаться врагу, заполыхали, сжигаемые дотла.

С линии Лиски — Россошь войска уходили за Дон, к Волге, в район Сталинграда, и уцелевшие склады размещались не только на линии железной дороги Поворино — Фролово — Сталинград — Балашов — Камышин, но и за Волгой, на рокаде Урбах — Астрахань.

В сумятице отступления с запозданием проходила смена обмундирования, уже июль, а еще не все зимнее имущество успели изъять для отправки в тыл. Лишь к началу июля удалось закончить обеспечение войск обмундированием по летнему плану, а пролетят июль и август — нате вам, снова осень, и снова надо переодевать миллионы людей. В Сталинграде подытожили потери зимнего имущества, и оказалось, что эти потери составили более сорока тысяч комплектов. А сколько метража непошитого обмундирования оказалось брошенным на предприятиях оставленного Воронежа... Застрелиться!

Вагнер снова побеждал Чайковского. Повторялись беспросветные будни осени сорок первого, постоянный недосып, сон урывками — уронить голову на стол, провалиться на десять–пятнадцать минут и вытаскивать себя клещами в твердую, как кремлевская стена, действительность. И в этих урывках увидеть себя в зимнем обмундировании среди жаркого летнего дня, мечущегося по окопам в поисках легкой одежды, слыша бормотание бабы Доры: «Ни дна ни покрышки ему, проклятому! Не дает продыху, прёт и прёт, зараза такая, то на Москву шел, теперь Волгу ему подавай, Кавказ. Что ж это за нация такая завоеватническая! Ты бы, родимец, на диванчик прилег да поспал пару часиков как следует. Опять себя до кондрашки доведешь ведь! Это что за фуражка чужая?» Фуражка с черным козырьком и краповым околышем осталась после визита капитана Кунца, он забыл ее в излишнем огорчении. Сначала она спала вниз васильковой тульей на столе, но из нее шел дурной запах немытой головы, и хозяин кабинета эвакуировал ее на вешалку.

Каждый день приносил беду. Известия с Арктики продолжали поступать неутешительные. Немцы один за другим топили транспорты рассеянного конвоя PQ-17. Из тридцати двух до Архангельска дошли лишь одиннадцать. Два судна вернулись в Исландию, а двадцать два транспорта, подбитые немецкими бомбами и торпедами, канули на дно Баренцева моря, унеся с собой во мглу двести десять самолетов, четыреста тридцать танков и десятки тысяч тонн грузов. В ледяной воде погибли полторы сотни хороших людей, везших помощь Советскому Союзу.

Узнав окончательные итоги уничтожения конвоя, главный интендант не выдержал, схватил с вешалки фуражку Кунца и стал яростно топтать ее ногами:

— На тебе! На тебе!

Обесчестив таким образом головной убор врага, он поднял его, подошел к распахнутому настежь окну и высунулся. Стояла июльская ночь, по Красной площади ходили патрули, но все они в данную минуту были повернуты к Павлу Ивановичу спиной, и он позволил себе окончательно отвести душу — взял фуражку офицера госбезопасности за козырек и, крутанув, запустил ее в ночную Москву. Фуражка, вертясь горизонтальным пропеллером, долетела почти до Лобного места и там легла на брусчатку. В ту же секунду раздался телефонный звонок, в трубке прозвучал смертельно усталый голос Белоусова:

— Павел Иванович, не спите?

— Какое там!

— Из Архангельска звонили. И смех и грех. С тонущего транспорта «Даниэль Морган» танкер «Донбасс» сумел спасти людей. Так вот, двое американцев вынесли два ящика, предназначенных для товарища Сталина. Ящик с гаванскими сигарами и ящик с табаком сорта «Эджвуд».

— Ну и ну!

— Но это еще не все. Фамилия одного из моряков — Эджвуд.

На следующее утро баба Дора хотела удружить — принесла проклятую фуражку:

— Патрульные доставили. Говорят, аккурат из вашего окошечка убежала.

— Прочь ее, стерву! — разозлился Драчёв. — С глаз долой! В камеру хранения сдайте.

— Да несу, несу, что это ты так взбеленился? Сразу видно, муж без жены. Отвык от ласки. Ишь, злится, злится... Твои-то все еще эвыковыренные?

— Все еще, — смягчился Драчёв, которого всегда смешило, как Бабочкина произносит это слово вместо «эвакуированные».

Личный врач Сталина раз в месяц персонально навещал Драчёва для обследований, измерял давление, дирижировал перед носом своего пациента неврологическим молоточком, заставляя следить за черными резиновыми набалдашниками, проверяя работу глазодвигательных нервов и координацию движений, просил вытягивать вперед руки и поочередно касаться носа кончиками пальцев, ходить взад-вперед и мурлыкал:

— Прелестно, прелестно. Вы у нас молодчина. — Смеялся: — Я сначала думал, что вы Врачёв. Мне говорят: «Надо срочно спасать генерала Врачёва». Ну, думаю, как такого не спасти! Был когда-то генерал Дохтуров, герой Бородинской битвы, а теперь гляньте-ка, генерал Врачёв.

Когда он приходил в предыдущий раз, Драчёв попросил его посодействовать, чтобы медкомиссия забраковала Арбузова. А теперь позвонил Виноградову с противоположной просьбой.

— А говорили, он незаменимый, — удивился Виноградов. — Стал заменимым?

— Не в том дело, Владимир Никитич, он и сейчас лучший шеф-повар. Я даже хотел через вас пристроить его в Кремль или в Кунцево. Но у человека начались нервные срывы на почве непреодолимого желания служить полевым поваром. Эдак он у меня сопьется.

— А вы говорили, у него протез.

— Да, но он ходит удовлетворительно. Даже бегает. Дивизия, к которой он приписан и куда хочет вернуться, дислоцируется на Валдае, и только что созданный Сталинградский фронт ему не грозит. Пусть побудет до зимы на передовой да и вернется. Он обещал.

— А как вы у меня? По-прежнему молодцом? Сколько там у нас времени прошло после гипертонического криза?

— Молодцом. Уже больше семи месяцев.

— Не перетруждаетесь?

— Перетруждаюсь, но помаленьку, в разумных пределах.

— Питаетесь диетически?

— Очень диетически.

— Часто ли волнуетесь, беспокоитесь?

— Вообще ни о чем не волнуюсь. А о чем волноваться? Война? Так уже к ней привыкли все.

— Ну ладно. А все-таки признайтесь, что вы не Драчёв, а Врачёв.