Альпийские снега

Глава восьмая По садам и по бульварам растекается Москва

На другой день, 7 октября, Хрулёв и впрямь встретился в Кремле со Сталиным. Беседа продолжалась целых полтора часа, во время нее главный по тылу горячо рекомендовал Драчёва, и Верховный главнокомандующий дал положительный ответ. Добавил:

— Драчёв? Известна мне эта фамилия. Я с ним как-то беседовал в Новосибирске в январе двадцать восьмого. Помню, он хорошо мне тогда ответил. Он тогда был начальником СибВО по снабжению. А если все ваши восторги по поводу этого Драчёва окажутся не пустым звуком, я бы посоветовал со временем заменить им и Давыдова, который, на мой взгляд, справляется со своими обязанностями не на сто процентов.

Павел Иванович в эти дни уже вовсю приступил к своим обязанностям. Главный интендант Давыдов принял его у себя в кабинете как родного, и Драчёв понял, что он сильно на него рассчитывает. Петр Данилович, не дожидаясь указа о назначении, сразу же освободил для него кабинет предшественника. До квартиры в Потаповском от Красной площади недалеко, но Драчёв попросил выдать ему постельное белье, дабы иметь возможность ночевать здесь же, в кабинете, на большом кожаном диване.

Фактическое назначение его произошло накануне самого тяжелого дня в истории обороны Москвы. 12 октября пала Калуга, через два дня, как раз в день его официального утверждения в должности, немцы вошли в Боровск, от которого до стен Кремля сто километров. Даже во Франции наш экспедиционный корпус не пустил гуннов к Парижу дальше чем на сто пятьдесят.

Слухи о том, что Москву до конца октября сдадут, становились все назойливее, да и без них очевидно: предприятия одно за другим закрывались, рабочих увольняли, выдавая зарплату на месяц вперед, распущены суды, из тюрем увозили заключенных.

— Слыхала, всех, кто на Лубянке томился, ликвидировали, — сердито намывая пол, бурчала баба Дора, уборщица шестидесяти пяти лет, строгого нрава которой побаивались многие, включая даже Повелеваныча. Бывало, он сам зайдет к кому-нибудь в кабинет, увидит беспорядок на столе, и само собой скажется: «Баба Дора увидит — не помилует».

Гроза всего управления, баба Дора чистоту наводила утром, днем и вечером. Звали ее важно — Дорофея Леонидовна Бабочкина, происходила она из потомственных представителей дореволюционной прислуги, служивших чуть ли не у членов августейшей семьи, а потому на всех нынешних глядела свысока и нисколько не боялась высказываний.

— Наше-то ведомство когда засверкает пятками? Голубчик Павел Иваныч, когда мы-то собираемся драпать, спрашиваю.

— Не знаю, матушка, ох не знаю, — отвечал Драчёв, сразу придумавший для нее эдакое обращение, и оно бабе Доре пришлось по душе, она как-то всех считала своими детьми, причем непутевыми. — Моя фамилия Драчёв, а не Драпачёв.

— Это ж надо так немца до Москвы допустить! — кряхтела Бабочкина, старательно наводя чистоту в его кабинете. — Царь Николай и то... А говорят, слабый, безвольный... Будь моя воля, я бы немца еще под Киевом...

— И коня бы на скаку остановила, и в горящую избу вошла.

— При чем здесь это?

— А при том, матушка, что немец нынче не тот, как при царе Николае. Гораздо сильнее. И Гитлер не такой дурак, как его в карикатурах изображают.

— Да уж наверное, — соглашалась грозная уборщица. — Но уж больно страхолюдный. Пошла вчера в магазин, а магазины закрываются один за другим. В иных покупателям бесплатно раздают товары. Понятное дело — все вывезти невозможно. К магазинам длиннющие очереди, в очередях давка, там и сям драки, куда ни сунься, всюду бабы визжат, ровно их режут... До чего народ остервенел, стыдно порой и смотреть. Как думаешь, генерал Павел Иванович, сдадут Москву? Ладно, не отвечай, это, скорей всего, секретная информация.

15 октября Давыдов вызвал к себе Драчёва и зачитал ему копию документа:

Государственный комитет обороны...

Постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы»...

Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии Государственный комитет обороны постановил:

1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев. НКПС (т. Каганович) обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД (т. Берия) организует их охрану.

2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также правительство во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке).

3. Немедля эвакуироваться органам Наркомата обороны в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба — в Арзамас.

4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД (т. Берии и т. Щербакову) произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию).

— Перед нами поставлена задача эвакуации Главного интендантского управления в Куйбышев.

Стало быть, сдадут Москву! Горестно выходил из кабинета начальника Павел Иванович. Еще недавно надеялись, что остановят врага на подступах к Киеву, к Смоленску, к Вязьме, к Можайску, однако насколько же он оказался силен. Прёт и прёт, гадина! Захватил юго-западную столицу России — Киев, окружил кольцом блокады северную — Ленинград, и вот уже под угрозой главная столица — Москва. Неужели и впрямь повторится осень 1812 года, пожар Белокаменной, гибель тысяч людей? Неужели настолько немецко-фашистская военная машина оказалась сильнее нашей, советской?!

Ладно, успеем погоревать. В подобные минуты Драчёв умел отставить эмоции на потом, а сейчас сосредоточиться на том, что необходимо сделать. Он отправился в свой кабинет, где лишь мельком глянул на замаскированный собор и Минина с Пожарским, стремительной мыслью обратился к ним с просьбой о заступничестве и начал вызывать одного за другим подчиненных и давать распоряжения по началу эвакуации ведомства. То и дело его самого вызывал к себе Давыдов и тоже распоряжался. И все это походило на некий бег по коридорам, из кабинета в кабинет, мелькали лица, и у всех в глазах тоска, а на устах немой вопрос: «Что, правда? Это не снится?»

На другой день он отправился на Казанский вокзал лично проверять, как отправляются поезда. Увиденное ужаснуло его, видавшего всякое. Огромные толпы народу хмурым потоком двигались из западных районов столицы на восток, кто с тачками, груженными вещами, кто с огромными торбами за спиной. Грузовики с полными кузовами имущества, поверх которого сидят, кутаясь в одеяла, и взрослые, и дети. Собачьи морды с висящими алыми языками, коты орут, стремясь выскочить из корзин. Даже клетки с попугаями и прочими пернатыми не хотят москвичи оставлять Гитлеру. Того и гляди, у кого-нибудь аквариум увидишь. Лица у всех жалобные, тревожные, перепуганные. А ведь немец еще не входит в Москву. Да, в шесть утра по уличному радио объявили, что на одном из участков обороны фронт прорван, но это все равно еще в ста километрах, не меньше недели надо фрицам, чтобы до Москвы дойти, а то и больше. Вдруг да и остановят его на Можайской линии обороны? И кстати, сейчас на Бородинском поле идет сражение, только теперь не с французами, а с германцами.

А французишки-то на сей раз вообще малохольными оказались, быстро на спинку повалились перед гуннами, в мае прошлого года Гитлер начал войну против них, а уже через месяц войска вермахта, торжествуя успех, входили в Париж. Эх, не могли теперь попросить Сталина прислать второй Русский экспедиционный корпус, потому что Сталин, в отличие от императора Николая, показал бы им свой советско-грузинский кукиш.

Когда в прошлом году немцы еще только пересекли 10 июня границу Франции, обойдя в Бельгии оборонительную линию Мажино, французское правительство в тот же день в полном составе драпануло, сначала в Тур, а потом еще дальше — на юг, в Бордо. Следом за правительством бежало и население, все дороги оказались открыты, и уже 14 июня немецкие сапоги — шингдерасса-бумдерассаса! — печатали шаг по парижским улицам, проходя под Триумфальной аркой, на стенах которой все без исключения битвы 1812 года нагло обозначены как победы Наполеона...

Машин на улицах столько, что движение медленное, быстрее пешком. И, доехав до улицы Кирова, бывшей Мясницкой, Павел Иванович вышел из своей служебной эмки, шел, опережая ее, но и в толпе задерживался, и водитель Рогов догонял, звал вернуться в машину.

А в людском потоке слышалось ужасное, озлобленные москвичи выплескивали все, что давно накопилось или всколыхнулось только сейчас.

— Предатели! Всё нас агитировали, а сами первыми...

— Со всеми манатками бежали.

— А еще говорят, капитан уходит последним.

— Так то капитан, а какие они капитаны!

— Шкурники! А выдавали себя за идейных борцов.

— А Сталин-то?

— Первым и бежал наш Иосик Виссариосик!

— Неправда! Сталин в Кремле.

— А ты откуда знаешь? Тебе ангелы сообщили?

— Не может быть, чтобы он... Я ему верю!

— Верю, верю каждому зверю, а этому ежу погожу.

— Да никого уже из этих гавриков нет в Москве, еще ночью свалили.

— А ты откуда знаешь? Или ты им бежать помогала?

— Не помогала, а знаю. А то развелось тут доверчивых...

— А у меня сестра работает при Молотове горничной. Говорит, сказал ей: «Оставайтесь тут при немцах, только не особо угождайте им».

— И сам драпанул?

— Конечно, а что ж он, под немцем останется?

— Тихо! Вон за нами след в след какой-то генерал пешедралом чапает.

Не верилось ушам. Еще недавно, при Ежове, да и при Ягоде, этих краснобаев пачками бы затоваривали на Лубянку. А еще считается, что всю крамолу Большой террор выкосил.

— Товарищ генерал, что скажешь?

— Эй, генерал! Что молчишь?

— Не успел со своими удрапать, с народом теперь тикаешь?

— Не поддавайтесь панике, товарищи! — спокойным тоном, но громко и повелительно отвечал Драчёв. — Да, эвакуация. Но это не значит, что Москву обязательно сдадут.

— А Сталин где?

— Твердо могу сказать, что Иосиф Виссарионович на своем рабочем месте в Кремле.

Здесь он малость приврал. То, что Сталин в Кремле, он знал вчера, а где сегодня — ему неведомо.

— В Лондоне Сталин, — сказал какой-то дед. — В параличе. Его Молотов с Калининым на носилках в самолет — и в Лондон.

— А почему именно в Лондон?

— Там врачи.

— А у нас врачей нет?

— Не такие.

— Просто наши врачи бояться станут: вдруг помрет, на них все спишут — и пиндец.

— А почему метро закрыто?

— Ни разу за шесть лет не закрывалось, и на тебе!

— Эй, генерал, почему метро закрыто?

— Там готовят убежища, — вновь вынужден был приврать Драчёв, хотя знал, что вчера вечером по приказу Сталина Каганович распорядился подготовить Московский метрополитен к уничтожению и сейчас там не убежища готовили, а закладывали взрывчатку.

Но как он мог ответить этим отчаявшимся и поблекшим от горя людям? Что Сталин драпанул? Что метро взорвут? Тем самым он только усилил бы злобу и панику. И приходилось врать. Но врать уверенным голосом, и Повелеваныч видел, что люди ему верят. Как говорится, ложь во спасение...

— Брехня все это, — тем не менее сказала какая-то вредная бабка. — Метро закрыли потому, что туда Москву-реку пустили, вот что я вам скажу.

— А Яузу? — ехидно спросил кто-то.

— И Яузу. Что ржете? Ну, ржите, жеребцы.

И понеслось дальше:

— А я знаю, что всю воду в Москве скоро отравят, уже ядов тысяча двести тонн завезено из Владимира.

— А что, во Владимире производство ядов?

— Так там река такая есть — ядовитая.

— Зачем травить воду, если под всей Москвой уже взрывчатку закладывают? Немец подойдет, а мы — дрызнь!

— А может, как при Наполеоне лучше? Впустить Гитлера, а Москву и поджечь.

— Может, и так. Тоже выход.

— А я говорю, правы немцы, что в первую очередь жидов бьют. От них вся напасть.

— Так не жиды же к Москве сейчас рвутся.

— Зато где в магазине директор жид, там заранее уже все вывезено.

— Да бросьте вы чепуху молоть! Там вывезено, где директор жулик.

— Так жид и жулик — все на «ж» начинается.

— И жопа тоже.

По толпе прокатился злой смех.

— А мы шли через Старую площадь, так там в ЦК партии все двери и окна настежь, и оттуда бумаги летят. В неомыслимом количестве! Все какие-то документы.

— Может, деньги?

— Сам ты деньги!

— Деньги уже впереди своих хозяев отвакуировались.

На углу Мясницкой и Кривоколенного грабили магазин. Там шла настоящая битва, доносились истошные женские визги и хищные мужские крики: «Убью!», «Не хапай!», «Башку проломлю, сука!»... Толпа опасливо стороной обходила побоище, бормоча:

— До чего дошло озверение народа!

— Свят, свят, свят!

— Вот тебе и Сталин! А мы в него верили.

— Эй, генерал, где твое войско?

— На передовой, — ответил Драчёв, сердясь. — Ваше бегство прикрывает.

— А ты-то сам куда? Тоже ведь драпаешь?

— Я еду проверять обстановку на Казанском вокзале, да застрял тут с вами.

— А ты бы на воздушном шаре.

— К аэростату прицепился бы и быстренько...

— А слыхали, что уже медаль готовят?

— Какую?

— «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.

И снова недолгий злой смех.

— А еще говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.

— Логично.

— Ой, ужас, ужас!

— Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?

Из одной машины кот все-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала ее. Не до котов сейчас, свалил — и черт с ним.

— Ловите его! — кричали пешие беженцы.

— Да куда там! Вёрткий, зараза!

— И все вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация...

— Все псу под хвост.

— А кто пес-то?

— Известно кто, Гитлер.

— А может, Сталин?

— Да ни тот ни другой. Жиды! Это они все затеяли.

— Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему...

— А ведь только-только жить начали...

— Не дают России вздохнуть, сволочи.

— «Гремя огнем, сверкая блеском стали...» — ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:

— Бежали так, что пяточки сверкали!

— Ежова на вас нет!

У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародерствовали женщины.

— Перед немцем щеголять будут.

— В подстилки готовятся.

— Кому — война, а кому — на-на.

— А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.

— Все равно их газами потравят.

— Так им и надо, шлюхам!

На площади Кировские Ворота Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в эмку. На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегченно выдохнул Пушкиным:

— Народ-то как обозлен, — покачал головой Михаил Иванович.

— Еще бы... — пробормотал в ответ Павел Иванович. — Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы еще семь верст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.

— Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом — дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.

— А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?

— Слыхал, конечно.

— Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока еще Можайск не взяли. Так что рано паниковать, братцы.

На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один — в сторону Казанского вокзала, другой — в сторону Курского.

— По садам и по бульварам растекается Москва, — с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно — весело и бодро:

— Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!

— Да уж... — снова вздохнул водитель.

— Что «да уж»? — укоризненно ответил Драчёв. — Михаил Иванович, вы на себя зря берете роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаете приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!

— Есть отставить, — ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца.

Целый час прошел, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса.

— Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.

Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали еще полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и, прежде чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.

Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ — Главного интендантского управления — из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв ехал на своей служебной эмке в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если утром бегство двигалось в одну сторону, с запада на восток, то теперь оно таковым и оставалось, только справа шла полоса, по которой можно ехать встречно, лишь время от времени останавливаясь, чтобы тебе уступили путь.

— Чего я только не насмотрелся, пока вас ждал, — сказал водитель.

— Воображаю.

— Одну бабу три такие же, как она, схватили, баул у нее отобрали и как принялись рвать: «Надвое ее, надвое!» Только поди ее разорви, по тройке лошадей надо с двух сторон. Что с людьми творится! Будто зря мы двадцать лет воспитывали коммунистическое сознание. А вы как считаете, Павел Иваныч, можно вообще его воспитать?

— Коммунистическое сознание? — Генерал задумался. — Думаю, можно. Но не за двадцать лет. Вон христианское сознание. Веками воспитывали, а так всему человечеству и не привили.

— Притом что Христос, думаю, был не глупее Ленина.

— Не глупее. И даже в жертву Себя принес.

— А что Давыдов говорит?

— Да я с ним там мельком виделся. Но он полон уверенности, что эвакуация мера временная.

— Эх, Павел Иваныч, нет ничего более вечного, чем временное.

— Это вы правы, Михаил Иванович. Казалось бы, глупость человеческая сколько раз высмеяна, изучена и все такое, хочется, чтобы она кончилась, а она вечна.

— Глупость, конечно, вредная вещь, согласен. Но ведь без дураков скучно!

— Это точно, — усмехнувшись, вздохнул Драчёв. — К тому же, не будь дураков, как бы мы знали, кто умный, а кто дурак?

На Кузнецком Мосту уже оказалось совсем спокойно, люди шли по своим делам, никуда не спешили, останавливались около «Окон ТАСС» — так теперь назывались воссозданные с началом войны известные с двадцатых годов «Окна РОСТА». Сегодня здесь красовались картинки Кукрыниксов «Что Гитлер хочет — и что он получит».

— Как считаете, товарищи, получит? — спросил он прохожих.

— Не сомневайтесь, товарищ генерал! — бодро ответил какой-то румяный юноша.

— Не сомневайтесь... — проворчала женщина с серым лицом и поспешила прочь.

Вернувшись в эмку, Драчёв сказал:

— Слушайте, Михаил Иванович, а давайте мимо Старой площади проедем?

— Мне не жалко, — ответил Рогов и от Лубянки поехал не прямо, а свернул налево.

Старая площадь выглядела нехорошо. Окна и двери закрыты, но в воздухе запах гари, дворники поспешно сметают отовсюду листы бумаги и жгут их, а заодно и выброшенные целые папки с бумагами, снуют милиционеры. Один из них тормознул машину, взял под козырек, произнес вопросительно:

— Товарищ генерал-майор?

Драчёв с недовольным видом показал ему удостоверение, и тот сухо еще раз откозырял:

— Проезжайте, товарищ генерал-майор. Просьба: не задерживайтесь, пожалуйста.

Вернувшись в здание бывших Средних торговых рядов, Павел Иванович, закрывая шторы, мельком спросил собор:

— Ну что, Василий Яковлевич, как тут?

И сразу же нырнул в дела. Секретарь Виноградов принес ему бутерброды и чай, но этот легкий ужин так же неторопливо пробирался с тарелок и из чайного стакана в генерал-майора, как сегодня они с Михаилом Ивановичем ехали на вокзал.

А в полночь всех вызвал к себе Хрулёв:

— Ну что, товарищи, денек нынче выдался на славу. Наелись говна московского под завязку. Сколько же у нас, оказывается, еще контры недобитой! Пора Берии продолжить дело Ягоды и Ежова. — Он вдруг усмехнулся. — Помните, когда Ежов Ягоду расстрелял, появился анекдот? Что в детском садике поставили спектакль: «Сказка про то, как ёжик ягодку съел».

Никто не засмеялся, только улыбнулись скептически. За день не осталось сил на смех.

— Все доклады я выслушал, — продолжил Андрей Васильевич, видя, что людям не до шуток. Он явно хотел их малость расшевелить, да не удалось. — Обстановка на нынешний час такова. Подготовка к эвакуации идет полным ходом, все со всем справляются. Предвижу вопрос: когда кончится паника? Паника, товарищи, остановлена. Вспышки мародерства строго пресечены. Самые дерзкие организаторы паники и грабежей быстро приговорены и расстреляны. К сожалению, нашлись некоторые в кавычках «товарищи», которые были застигнуты в момент сожжения партбилетов. Не задаю вам вопросов, но сразу сам отвечаю на то, о чем многие из вас хотели бы спросить, но ввиду служебной этики спрашивать не станут. Во-первых, товарищ Сталин в Москве и никуда эвакуироваться не собирается, заботясь лишь о других, чья эвакуация необходима.

«Слава Тебе, Господи!» — Драчёв мысленно перекрестился. Выходило, что он не наврал людям.

— Во-вторых, метро взрывать не будут, — продолжил главный по тылу. — Оно будет полностью использоваться и как средство подземного передвижения, и как надежное бомбо- и газоубежище. Там все уже подготовлено и в восемнадцать сорок пять по Кировско-Фрунзенской линии прошел первый поезд. Так что наш метрополитен не работал всего лишь меньше суток.

«Слава Тебе, Господи, еще раз!» И про метро не наврал он беженцам.

— С завтрашнего дня, — продолжал Хрулёв, — жизнь войдет в свое обычное русло. Все магазины откроются. Все заводы и фабрики продолжат работу и будут постепенно эвакуироваться на восток. Разработанный Советом по эвакуации план продолжает успешно осуществляться. Кто из вас слышал выступление Пронина?

Поднялось лишь три руки. В конце июня вышло постановление о запрете домашнего радио, радиоприемники предписывалось сдать на хранение в ближайшее почтовое отделение, и выдавалась квитанция, по которой потом можно было бы получить имущество обратно. За неисполнение грозило до восьми лет тюрьмы. И чтобы послушать радио, приходилось идти на улицу к ближайшему общедоступному громкоговорителю. Только высшее руководство страны имело привилегию слушать радио у себя дома. Хрулёв к этой категории граждан относился, в отличие от остальных присутствующих в его кабинете.

— Понимаю вашу занятость, товарищи. Я слушал. Наш замечательный председатель Мосгорисполкома выступил по радио уверенно и ярко. Он доказал, что никаких поводов для паники не имеется, и закончил свою речь словами: «Москва была, есть и будет советской!» К тому же и обстановка на линии обороны стабилизировалась. — Хрулёв взял указку и подошел к карте боевых действий, на которой синими стрелками обозначались вражеские действия, красными — наши. — Немцам удалось сделать рывок в сторону Малоярославца на двадцать километров, но сам город по-прежнему в наших руках, и немцы остановлены.

По залу пробежала лишь легкая рябь одобрения. Все уже привыкли, что немцы делают рывки, наши их останавливают, фронт ненадолго стабилизируется, а потом снова неуклонно ползет, как змея, слева направо по карте СССР, широка страна моя родная.

В этот момент Драчёв подумал, знают ли немцы о том, что творилось сегодня в Москве. Вероятно, не знают. Иначе им хватило бы тысячи десантников-штурмовиков, чтобы сбросить их парашютами на столицу и воспользоваться творившимся хаосом.

Разумеется, мысль свою он никогда бы не высказал вслух, разве что когда лет двадцать пройдет.

Ему, конечно, хотелось бы спросить по поводу здания на Старой площади: что там было и действительно ли весь наш огромный аппарат ЦК партии бежал, сверкая пятками. Здесь он не стал бы никому рассказывать услышанный в толпе беженцев анекдот про медаль «За бегство из Москвы» на драповой ленте. Ему не хватало человека для откровенного разговора где-нибудь на берегу реки, с удочкой, или на охотничьем привале, вдалеке от чужих ушей.

— Но даже в такие невеселые дни есть над чем посмеяться, — все еще хотел развеселить подчиненных главный по тылу. — Есть такие вещи, что и уворуешь, а не унесешь. Знаете, что одновременно самое тяжелое и самое легкое? Захочет — от одной мысли взлетит, не захочет — подъемным краном не поднимешь. Но сейчас не о нем. На складе эвакуированного двести тридцатого завода Наркомата авиационной промышленности оставались запасы спирта. Бригада грузчиков и шоферов, присланная для вывоза неэвакуированного имущества, взломала замки и воспользовалась спиртом. Но нет бы, дуракам, вывезти его куда-нибудь подальше и там распить. Нет, эти раздолбаи настолько горели желанием, что принялись разбавлять и глушить спирт на месте, и в итоге их обнаружили скотски пьяными там же, на складе. Причем один намеревался вылезти через подпотолочное окошко, застрял в нем да так в застрявшей позе и уснул.

— Вот бегмозлые! — не сдержался от реплики начальник Управления снабжения горючим. Слово «безмозглые» прозвучало в его устах именно как «бегмозлые», и все, поглядев на него, увидели, что он пьян.

Этой достаточно новой службе в составе всего интендантского ведомства как-то пока не везло. Созданное в феврале 1936 года Управление снабжения горючим РККА возглавил умница полковник Мовчин, но уже в декабре 1937-го кровавая рука Ежова дотянулась до его горла, и бедного Николая Николаевича ни за что ни про что причислили к врагам народа в составе преступной группы Тухачевского и расстреляли на полигоне в Коммунарке. После Мовчина всем следующим начальникам не везло, и родился афоризм: «У горючего судьба горючая».

Сейчас имелся на примете один толковый кандидат, начальник первого отделения Управления службы горючего майор Никитин, но парню всего двадцать шесть лет — куда? До майора в такие годы дослужился — уже молодец. Хотя Драчёв, например, не посмотрел бы на возраст, потому что и сам в молодости довольно быстро повзрослел, и не в двадцать шесть, а в двадцать вполне, пожалуй, мог бы справляться с обязанностями начальника такой инстанции, как служба горючего и смазочных материалов.

Другим хорошим кандидатом являлся нынешний заместитель начальника Управления снабжения горючим Кормилицын, ему сорок один, перед войной работал в «Главнефтесбыте», непьющий...

Впрочем, служба горючего не подчинялась ГИУ, отдельно входила в состав Наркомата обороны, и в данном случае он мог выступать перед Хрулёвым только как советчик.

— Да он в зюзю! — возмутился Давыдов, сидящий рядом с Драчёвым.

— Э, брат! — с усмешкой, но строго произнес Хрулёв. — Да ты, я вижу, горючее употреблял, а смазочными материалами не закусывал.

Тут уж все засмеялись, потому что в русском народе отчего-то все связанное с пьянкой непременно кажется смешным. Ну, разве только если пьяный дурак не сбил кого-то насмерть на машине или не зарубил топором членов своей семьи либо соседей.

— Тьжёл день, — пробормотал предмет насмешек и еще больше окосел, как бывает, когда выпившего человека разоблачат, что он наклюкался.

— А у нас всех был легкий! — возмутился начальник тыла. — Мы на пляжах отдыхали. Уведите его, будьте любезны, а то запах такой, что мы сейчас все ему завидовать начнем.

Когда проштрафившегося увели под белы руки, Хрулёв сам защитил выпивоху:

— Везет мужику, что в его ведомстве все без сучка, без задоринки, не то бы разжаловать да в штрафные роты. Пьет, но службу знает. Мне тут рассказывали про одного летчика: как напьется — летит и сбивает фрицев, а как трезвый — ни одной победы. И по какому принципу такого награждать? С него пример брать станут... Вот беда, не правда ли?

Совещание продолжилось. В час ночи Павел Иванович отчитался о своих достижениях, доложил и о том, что ему удалось связаться по телефону с монгольскими товарищами:

— В Монголии чуть ли не с первых дней войны создан фонд помощи РККА, но теперь они обещают более интенсивную помощь и в ближайшие дни пришлют двенадцать тысяч комплектов теплого обмундирования, десять тысяч тонн мяса, три тысячи лошадей, тысячу верблюдов и две-три тысячи индивидуальных подарков для бойцов Красной армии со всем необходимым в быту солдата. Мне лично по телефону обещал товарищ Чойбалсан.

— Оперативно! — похвалил Хрулёв. — Хорошее подспорье.

Совещание завершилось в половине второго ночи, все отправились по кабинетам продолжать работу, которой невпроворот, и, войдя в свой кабинет, Павел Иванович с тоской глянул на диван. За последние трое суток он спал урывками не более пяти часов в общей сложности. Ох, с каким бы наслаждением он сейчас рухнул на него и уснул! Но он сжал себя, сел за письменный стол и принялся строчить всевозможные распоряжения на завтра, не терпящие проволочек, ведь их нужно будет выполнять на рассвете.

Вскоре заявился Давыдов и стал советоваться, как лучше сделать то-то и то-то или вообще что нужно сделать в том-то и том-то случае. Драчёв отвечал, но, глядя на своего начальника, думал: «Растворись! Исчезни!» И Давыдов послушался мысленных приказов Повелеваныча, свернул круг вопросов и исчез. А его заместитель продолжил работу. Он писал и писал распоряжения, просыпался и понимал, что последнее он написал уже во сне и его надо заново писать. Он страшно хотел уже не на диван, а просто повалиться на бок, на ковер, да и черт с ним, что он такой жесткий, главное — просто упасть и заснуть. Вот так. Отлично!..

Он очнулся и увидел, что и впрямь лежит на боку на ковре. Испугался, вдруг его обнаружат в столь позорном положении, но в ту же секунду оторвался от ковра и стал медленно взлетать, поплыл по воздуху, будто во сне, и оказался на диване, лишь теперь осознав, что это баба Дора его подняла с напольного ковра и бережно, как ребенка, перенесла.

— Дорофея Леонидовна, — пробормотал он. — Вы не баба Дора, вы фея. Доро... фея... — И, как был в генеральской форме, Павел Иванович счастливо сдался в плен сильному и властному сну. Без сновидений.

Проспав четыре часа, утром следующего дня генерал-майор Драчёв снова окунулся в дела, предварительно побеседовав с феей:

— Дорофея Леонидовна, вы уж, пожалуйста, никому...

— Да что ж, я, что ль, не знаю? Голубчик! Я же вижу, как ты на этой работе себя тратишь без остатка. Другие не так. А ты как заведенный. Не жалеешь себя нисколько. Да еще аккуратный такой, как, ей-богу, не мужик. У других и окурки по углам валяются, и бумажки скомканные, и чего только не найдешь под столами, а у тебя вечно так, будто с Господом Богом готовишься встретиться. Или с самим Сталиным. Хороший ты. Жалко мне тебя.

— Отчего же жалко?

— Бабы хороших не любят. Им нужно, чтоб мужик был зверь. А звери аккуратными не бывают. Надо, чтоб пил, курил, матерился и представлял опасность. Чтоб вольный был, ничему не подчинялся — ни жене, ни работе. А ты у своей работы в подчинении.

— Это точно, — вздохнул Павел Иванович. — А что значит «представлял опасность»?

— Ну, что налево ушастает, бабы другие на него заглядываются, то и дело какая-нибудь ночкой пригреет. Тогда жена чувствует опасность и сильнее мужа любит.

— Это какая-то дореволюционная философия, — усмехнулся Драчёв.

— А она и после революции не меняется, — вздохнула фея баба Дора. — Но ты-то себя не переделаешь, вот мне и жалко тебя, хорошего.

— Да у меня и жена хорошая, — решительно заявил генерал-майор. — И ей эта философия глубоко чужда. Любит меня такого, как есть. Хоть я не зверь и опасности не представляю.

— Ну, коли так, хорошо. — Уборщица продолжила наводить в его кабинете порядок, и без нее идеальный. — А народ-то на Москве как осатанел! Надысь что учудил, какое безобразие в себе обнаружил.

— Да уж, учудил так учудил, — согласился Драчёв. — Но вроде бы опомнился.

— Кажись, да.

По поступающим сообщениям, паника в Москве начала стихать. Особенно после выступления первого секретаря Московского обкома партии Щербакова, в котором он говорил, что, если враг со всей своей мощью рвется к Москве, это еще не значит, что у него получится. Ввиду угрозы бомбардировок многие самые важные предприятия эвакуированы. «Москву мы не отдадим! Москва будет советской! — уверял Александр Сергеевич. — Трудовое население города Москвы готово в упорной борьбе отстаивать свою родную столицу. Трудовые отряды районов столицы строят укрепления в непосредственной близости от столицы. Каждый дом, каждую фабрику и завод в Москве строил наш родной, русский, советский человек. Это все наше родное, и мы будем защищать до последней капли крови...» В голосе Щербакова слышалась уверенность: капитуляции Москвы не предвидится, Гитлер не дождется того, что когда-то получил Наполеон. И люди ему поверили, паника прекратилась. По улицам стали ходить военные и милицейские патрули, метро не прекращало работу, ожил наземный общественный транспорт, по улицам суетливо забибикали такси.

Одно только оставалось непонятным: что же произошло на Старой площади? Что за бардак увидел Павел Иванович, возвращаясь вчера вечером с Казанского вокзала в здание бывших Средних рядов? И лишь спустя несколько дней Давыдов тайком сообщил ему, провожая в Куйбышев:

— Да, брат, отличились товарищи на Старой площади. Дружными рядами ринулись рано утром бежать из Москвы. Всё бросили без присмотра: телефонный узел, электрооборудование, отопительную систему — всё! В кабинетах оставили хаос. Спешили ребята, очень спешили. Совершенно секретные документы, кипы материалов перетащили в котельную, намереваясь уничтожить, но так и не сожгли. Кабы немцы и впрямь взяли столицу, уж они бы поживились. Продовольствия там брошено ими было столько, что всю Москву хватило бы кормить неделю. Тонны мяса, картошки, бочки с соленой рыбой, с селедкой, да чего там только не осталось! Сотни тулупов, валенок, другой обуви. Только ты никому. Это мне по секрету один приятель, старший майор госбезопасности, рассказал. А он лично делал об этом доклад Меркулову. Ну ты его знаешь.

— Всеволод Николаевич, — кивнул Драчёв.

Меркулов был назначен наркомом госбезопасности в подчинении наркому внутренних дел Берии.

— Рвет и мечет! Говорит, надо новый тридцать восьмой... Ну ладно, дорогой, езжай с Богом. Счастливого пути. Привет Волге-матушке!