Альпийские снега

Глава двадцать третья Интендант и повар

С фронтов перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось еще со времен чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически диалектное, но уходило оно с неохотой.

За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались еще в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.

— В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, — хвастался главный интендант. — Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.

Василий Артамонович и впрямь оказался прирожденным шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудреные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свекла превращалась в свекольную розу, картошка — в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста — в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копченостей.

Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.

— А так хочется погутарить подольше, — сказал как-то Павел Иванович.

— Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, — усмехнулся Василий Артамонович.

— Да уж, прицепилось слово, — пожал плечами Драчёв. — Жена даже издевалась. «Ты, — говорит, — еще начни говорить “кубыть” и “хучь зараз”». Это, конечно, не прилипло, а вот «погутарить» мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.

В коротких беседах они успевали сообщить друг другу скудные подробности жизни с тех пор, как вернулись из Франции, и до нынешних времен.

Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:

— Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река...

И Арбузов стал вспоминать:

— Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо все свое время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.

— Простая и святая истина! — поддержал его Драчёв. — Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.

И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привез в Кремль главного человека Страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:

— Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой...». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» — официальный гимн, а песня из «Встречного» — неофициальный.

— Да, собственно говоря, так и было, — кивнул Василий Артамонович.

— Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, — продолжал главный интендант. — Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь... Да мы вместе с тобой ее недавно же слушали по радио. «Ленинградская».

Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД-9 — супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырехлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД — семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!

Вновь накатила волна воспоминаний, он отчетливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:

— Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой...».

— На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.

— К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню еще тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание...

— Правда? Не знал.

— Ну и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! — Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: — А еще тогда же всюду у нас в Новосибирске тарзаны заулюлюкали.

— Это не только в Новосибирске, но и у нас расцвело буйным цветом, — усмехнулся шеф-повар. — Я тогда в Ленинграде жил. Работал в рабочей столовой. Бывало, идешь вечером с работы, и хочется спросить себя, где ты, в городе на Неве или попал в джунгли. Повсюду понавешали тарзанок и на них раскачиваются. И улюлюкают. У некоторых очень похоже получалось, как в фильме. Точь-в-точь. И знаешь, почему-то меня тогда это так веселило, что мое заледенелое горе стало потихоньку оттаивать. Я снова стал улыбаться, радоваться жизни. А потом даже засматриваться на женщин и девушек.

— Жизнь, как ни крути, берет свое, — поддержал друга Павел Иванович. — Иначе бы каждое горе вышибало людей из строя сотнями. И даже тысячами.

— Сотнями тысяч, а то и миллионами, — поправил Василий Артамонович. — Ведь сколько его, горя-то!

— Человечество исчезло бы, если бы все предавались горю. Помнишь, у Маяковского хорошо сказано: «Там, за горами горя — солнечный край непочатый».

— Это «Левый марш», кажется? Я Маяковского не люблю, но у него есть хорошие строки.

— Тарзаны, тридцать третий... — задумчиво стал припоминать Павел Иванович. — Гитлер как раз тогда стал рейхсканцлером Германии. Начал с указа о преодолении бедственного положения немецкого народа.

— Ловко привлек к себе сердца немцев.

— А Рузвельт, наоборот, отвратил от себя американцев. Все золото у населения изъял.

— Систему внутренних паспортов у нас тогда же ввели.

— Да, правильно. А моя Мария в институте училась. В Новосибирском плановом. Факультет планирования промышленности. В тридцать пятом закончила. Стала экономистом-плановиком в штабе СибВО.

— А вместо тарзанов все стали чапаевцами.

— Да, точно. «Чапаев» тогда вышел. Ребятня изображала психическую атаку каппелевцев, и их косила из пулемета Анка. Причем Анкой всегда назначали нашу старшенькую. А дворовые мальчишки шли под барабанную дробь. И им страшно нравилось погибать и падать эдак, разбросав руки. Охотно умирали, на радость советской власти!

— А потом еще выскакивал Чапай со своей конницей!..

Очень приятно было им вспоминать предвоенное время, особенно середину тридцатых, когда жизнь стала хорошей и еще не начались аресты, сперва при Ягоде, а потом, гораздо хуже, при Ежове.

— Помню тридцать пятый как нечто светлое и лучистое, — говорил Павел Иванович. — Наш последний счастливый год в Новосибирске. Маруся как раз институт закончила. Мы полны сил, спортивные, жизнерадостные... Спортом сильно увлекались. Зимой постоянно на лыжах, летом — плавание, по утрам бегали всей семьей, мне тридцать восемь, жене тридцать четыре, старшей десять, младшей восемь. Наш Новосибирск стремительно рос, каждый год население увеличивалось. А стадионы! Каждый год новые стадионы — «Спартак», «Динамо», «Сибметаллстрой», имени Менжинского. Два лыжных трамплина — «Динамо» учебный на десять метров и «Динамо» спортивный на двадцать. Спортплощадки! Одна — левобережной ТЭЦ, другая — института марксизма-ленинизма, третья — мясокомбината. На Оби две станции — водная и воднолыжная. Я летом знаешь как на водных лыжах — о-го-го! Красавчик! Двадцать четыре стрелковых тира. Я из них не вылезал. Как пойду сшибать мишени, не хватало призовых кукол. Стреляю превосходно. Тирщики при виде меня спешили объявить перерыв, да не всякий раз получалось. Однажды целых пять кукол и два мишки. Куклы две отдал дочкам, а остальное — шли и всем встречным девочкам дарили. А дети по природе жадные: «Зачем другим раздавать?» А я: «Без разговоров, а то и у вас отберу!» И заставлял их самих вручать другим детям. Потом они поняли, что это хорошо и приятно — с другими людьми делиться. А сколько ледяных катков! Загибай пальцы: на «Сибметаллстрое» — раз, при заводе «Труд» — два, на водной станции «Крайсовпрофа» — три, в саду «Свобода» — четыре, на стадионе Горсовета самый большой — пять. А если еще маленькие брать, то пальцев рук и ног не хватит. Мы все больше по лыжам специализировались, далеко от города уходили и назад возвращались усталые. Но и на коньках катались отменно.

— Я тоже коньки любил, — признался Артамонов. — На катке и с Зиной познакомились.

— С Зиной?

— Было дело. — Шеф-повар глубоко вдохнул и широко выдохнул. — Как раз в тридцать пятом. Январь. Дней через пять после встречи Нового года. В Детском парке, бывшем Юсуповском. Бывал там?

— Я вообще, к своему стыду, ни разу в Ленинграде не был, — виновато заморгал глазами главный интендант РККА.

— О, это великий парк. В тридцать пятом я уже там работал в сосисочной. Изготавливал сосиски собственного рецепта. Будут необходимые ингредиенты, я непременно приготовлю. О, это особенные сосиски! Арбузовские.

— Представь себе, — перебил шеф-повара главный интендант, — хорошо помню, что у нас в Новосибирске тоже в тридцать пятом стали особо вкусные сосиски изготавливать, и я их для СибВО в огромном количестве закупал. А младшая дочка Гелечка придумала для них прощаться.

— Это как?

— Сосиски были маленькие, с палец величиной. Положишь девочкам по три-четыре штучки, Ната без сюрпризов ест, а Геля накалывала одну сосиску на вилку и говорила: «Прощайтесь, больше не увидитесь». И заставляла наколотую с другими сосисками прощаться, целоваться, а потом съедала. Оставалось две. Снова печальное прощание. Оставалась одна. Эта уже поскорее в рот просилась — настолько ей невмоготу было жить на тарелке в одиночестве. Геля ее жалела: «Бедненькая! Сейчас я тебя к подружкам отправлю». А однажды прочувствовалась и не стала есть, заплакала: «Не могу, жалко их!»

— Да, смешно, — равнодушно отозвался Василий Артамонович из глубины своего заветного воспоминания и продолжил: — Каток бывшего Юсуповского парка — колыбель русского фигурного катания. Там даже чемпионаты мира устраивались, не говоря уже о чемпионатах России. Помнишь, Петр Чернышов? Ну как же! Главный инженер Ленинградского металлозавода и одновременно знаменитый фигурист, чемпион СССР в одиночном мужском катании. Как раз на катке в Юсуповском парке второе золото завоевал. Правда, не в тридцать пятом, чуть позже. Но это не важно. Короче говоря, место знаменитое. И трест «Ленглавресторан» открыл там точки питания — бутербродную, бубличную, пирожковую, еще несколько, в том числе и мою сосисочную. О ней очень быстро распространилась слава. Узнали, что я Арбузов, даже вошло в обиход говорить: «Пойдем в Детский парк на каток, заодно к Арбузову заглянем». К своим особым сосискам я подавал десять сортов пива, включая три собственного пивоварения, и в мой ларек очереди выстраивались. Что ты! Приятно вспоминать! От треста мне выдали почетный значок «Ленглавресторан — Сталинский трест» за номером сто пятьдесят один. Когда освободят Ленинград, непременно покажу.

— Хорошо, что ты под блокаду не попал, — вставил слово Драчёв.

— Я в первый день войны пошел добровольцем на фронт записываться, — сказал Арбузов. — Хороший повар на войне на вес золота. Как меня с Ленинградского фронта в Московский военный округ перебросили — особая история. Сейчас о другом. — Он замолчал.

— О Зине, — сдвинул его с молчания Павел Иванович.

— Да, о Зине, — вздохнул Василий Артамонович. — Однажды в первых числах января тридцать шестого я оставил помощников управляться с ларьком и решил полчасика на коньках покататься. И мы с ней буквально врезались друг в друга. Сшиблись! Волосы рыжие, буквально огненные. Берет из сине-зеленых шотландок и с красным помпоном. Глаза — два изумруда. Я влюбился в одночасье. Она ушибла коленку, и, хотя сама была виновата, я принял вину на себя, повел в свою сосисочную угощать. «А, — говорит, — вы, что ли, тот самый Арбузов и есть?» — «Так точно, я и есть, извольте сосисочку съесть», — отвечаю я. Это только так принято говорить, мол, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. У женщины та же тропа. Только у женщины она сопровождается говорильней, ибо женщина, как говорится, любит ушами.

— Это я прекрасно знаю. Помню, как свою Марусю охмурял, — засмеялся главный интендант Красной армии.

— Вот и я тоже, — кивнул шеф-повар. — Вспомнилось, как жена меня обидно променяла на крупного деятеля индустрии, а сын с ней увязался, предал меня. И давай им назло шпарить напропалую. Язык-то у меня изящно подвешен. Слово за слово, и на третьем свидании крепость пала к моим ногам. Только представь, я, сосисочник, в ее глазах превратился чуть ли не в киноартиста. К тому же после Франции довольно сносно шпарю по-французски, а она просто обмирала при звуках французской речи. И мы стали встречаться... Я жил в одной из комнат бывшей квартиры Римского-Корсакова, превращенной в коммуналку. И беспардонно врал Зине, что именно в этой комнате находился кабинет, в котором великий композитор написал «Царя Салтана», «Садко» и все свои остальные оперы. Она верила. Называла меня Дон Базилио, как в «Севильском цирюльнике» у Россини, а я ее в ответ Зина-Розина. И просто Розина. Мы встречались не часто, два-три раза в месяц. И поскольку Дон Базилио служил при Розине учителем музыки, наши свидания она придумала называть уроками музыки.

— Остроумно.

— Что ты, она была очень остроумная. Даже в интимной сфере: «Смотри, какой у нас тут зверь голодный, воспрянул род людской, надо его покормить, а то всех перекусает. Иди, зверь, покушай». На самом деле, это она была на любовном фронте ненасытная. И это меня еще больше влюбляло в нее. Я был счастлив, как никто. До определенного момента. Вскоре, где-то в марте, выяснилось, что она замужем, сыну девять, дочери шесть. Муж служит в штабе ЛенВО, хороший человек, достойный гражданин общества, часто бывает в командировках, и тогда-то как раз она имеет возможность приходить ко мне на эти наши уроки музыки...

— Но ведь это... Не сказать, что очень хорошо, — мягко выразился честный Павел Иванович.

— Да это просто очень плохо! — воскликнул Василий Артамонович. — Но, во-первых, я не сразу узнал, что она замужем и двое детей. А когда узнал, то, конечно, дал себе отчет, что поступаю подло.

— Наверное, надо было мгновенно дать от ворот поворот...

— Наверное. Но я смалодушничал. Я сильно полюбил Зину и не имел сил так вот взять и расстаться с ней. Мы продолжали тайно встречаться.

— Любовный треугольник... — с укором вздохнул Драчёв.

— Да уж, он самый, — с печалью вздохнул Арбузов. — Но выглядит он смешно лишь в анекдотах. «Муж возвращается из командировки...» На самом деле это ад. Причем ад для любовника. Муж ничего не знает, жена спит с мужем и встречается с любовником, а любовник... Ему достается пить горькую чашу. Если он равнодушен к любовнице и встречается с ней только ради удовлетворения похоти, то его все устраивает. Особенно когда в двадцатые годы имела хождение теория стакана воды. Но я любил Зину и, когда муж возвращался из командировок и я знал, что в такой-то час она... Ну, ты понимаешь. Меня жгло так, будто я шашлык на углях. А если точнее, то сосиска по-арбузовски. Ведь я свои знаменитые сосиски на углях поджаривал. В них какой главный секрет — вымачивание в особом рассоле. Потом только две минуты на углях с одной стороны и две минуты с другой. Сосиска готова. И она получается сочная, брызжет во все стороны горячим соком. Но в такие ночи, когда Зина была с мужем, меня жарило не две и не пять минут, а часами. Я вертелся на углях ревности так, что поутру странно было видеть себя в зеркале не обугленным.

— Меня, к счастью, судьба миловала, — посочувствовал интендант.

— А меня всю жизнь бьет! — воскликнул повар и нервно рассмеялся. — Но представь себе, дорогой Павел Иванович, сейчас я вспоминаю это со смехом. И после того как все разрешилось, недолго страдал. Сумел на все посмотреть сатирически.

— Как же все разрешилось?

— Будешь смеяться, но опять с помощью сосисок.

— То есть?

— Роман с Зиной у меня начался в январе, а осенью того же тридцать пятого все и закончилось. Вообрази, она явилась в мою сосисочную вместе с мужем и детьми, на моих глазах изображала сильнейшую любовь к своему семейству, а на меня бросала такие особые взгляды. Мол, мы-то все знаем, а эти дурачки даже не догадываются.

— Это нехорошо, — снова дал мягкую оценку интендант.

— Это вообще подло! — воскликнул повар. — В тот день я сильно разочаровался в предмете своей любви и решил все оборвать. Но когда она в очередной раз явилась ко мне домой, не смог. Ее рыжая красота действовала на меня завораживающе. Потом она снова явилась со всем семейством: «Ваши колбаски всем так понравились!» И мне захотелось подсыпать в свои сосиски яду всем четверым.

— Это уже... — пробормотал Павел Иванович.

— Это уже сумасшествие, — договорил за него Василий Артамонович. — А уходя, она мне: «Дон Базилио, завтра Фигаро отправляется в командировку, и ваша Розина сможет вас навестить». И я вдруг увидел всю пошлость наших отношений. «Простите, — говорю, — не знаю, о чем речь». — «В каком смысле?» — «А в таком, что я вообще не знаю, кто вы такая!» — сказал я с надрывом, как у Достоевского. «Вот как? — удивилась она. — Ну, тогда прощайте». И, дернув плечиком, удалилась.

— Это ты правильно поступил, — похвалил Павел Иванович.

— Не спеши меня воспевать, — возразил Василий Артамонович. — Да, в тот день я поклялся, что все кончено. Мне стали вспоминаться разные пошлые моменты. Например, как она говорила, что моя собственная колбаска такая же горячая, как те, что я готовлю. Но те — для публики, а моя личная принадлежит только ей. Раньше мне это казалось остроумным, а теперь от подобного сравнения тошнило.

— Да уж...

— Да уж, да уж, товарищ генерал-майор. У тебя в жизни все было чисто, честно... Кстати, как хорошо в русском языке эти два слова похожи — «чистота» и «честность».

— Это ты верно заметил.

— А еще чеснок. Не смейся. Он все вредные бактерии убивает. Я, как повар, имею право чеснок возвеличивать. При правильном использовании этот продукт незаменим. Но надо знать, сколько и в какое время приготовления какого блюда его нужно добавлять. Так вот, тогда мне казалось, что все в жизни — будто когда чеснока слишком много съешь: от всего тошнило, все вызывало душевную изжогу. Мне не хотелось больше уроков музыки, и в то же время я страдал, тосковал по Зине-Розине.

— Надеюсь, ты сумел это преодолеть?

— Увы, мой дорогой генерал, нет.

— Как же так?!

— Вновь наступила зима, открылся каток, и моя огненно-рыжая разбойница вновь появилась. Как и все посетители, прямо в коньках заехала в мою сосисочную, заказала сосиски и пиво по-арбузовски. А улучив момент, стала мне нашептывать: «Дон Базилио, я больше не могу без уроков музыки!»

— Забавно, что я когда-то сравнивал себя с Фигаро, а жену с Сюзанной, а у вас были другие персонажи того же Бомарше, — усмехнулся Павел Иванович.

— У нас с тобой много близких попаданий, — согласился Василий Артамонович. — Но не совпадений. В чем-то мы даже антиподы.

— Но при этом родственные души.

— В чем-то.

— И что же, ты снова подпал под ее чары?

— Увы, мой дорогой Фигаро. Наши уроки музыки возобновились. Но теперь, после того как я видел ее мужа и детей, меня, кроме ревности, жег на углях сильнейший стыд. Они все трое были очень симпатичные. Хорошие. А мы с их женой и матерью — подлецы.

— Страсть она и есть страсть, — желая хоть как-то оправдать собеседника, произнес главный интендант Красной армии.

— А страсть и любовь разные понятия, как думаешь? — спросил повар. — Вот у вас с женой любовь. А у меня с Зиной скорее страсть, чем любовь. Правильно?

— Возможно. Тебе надо было настоять и жениться на Зинаиде. И превратить страсть в любовь.

— Я предлагал. Даже предлагал дочку взять к нам, а сына оставить отцу. Хотя, если честно, стать укротителем чужого ребенка не очень хотелось. Но она ни в какую. Ее все устраивало. Жить в хорошем доме для высокопоставленных военных, при хорошей зарплате мужа, не травмируя детей, ездить в санатории на Черное море... Ну и все такое. Или все это разрушить, жить с каким-то сосисочником, пусть даже интересным, в коммунальной комнатенке. А когда такая жизнь станет отвратительной, неизвестно, захочет ли муж взять ее обратно.

— Да уж, положение!

— Хуже некуда. Когда Зина исчезала, я жил в аду, клялся себе бросить ее, но тосковал по ней. Когда она являлась на наши занятия музыкой, наступал рай. Но рай грешный. Рай посреди ада. Рай, в который изо всех щелей сквозил ад.

— У тебя такая образность мышления! Тебе бы писателем.

— Пробовал. Плохо. Язык хорошо подвешен, а писательского дара ноль. Писательство бы спасало...

— Но ты ведь не только тосковал с утра до вечера? А любимая работа?

— Это конечно. Работа — мое бомбоубежище. А в тридцать восьмом жизнь моя неожиданно изменилась к лучшему. Весной тридцать восьмого меня пригласили шеф-поваром не куда-нибудь, а в бывший «Люкс», который после революции стал «Метрополь». На той же Садовой, что и Юсуповский сад, но в двадцати минутах ходьбы, рядом с Невским проспектом, в районе Гостиного двора.

— Даже не представляю, где это, — усмехнулся Драчёв.

— Ну конечно, не ленинградец же, — с пониманием отнесся Арбузов. — А главное, дали отдельную однокомнатную квартиру в районе Николаевского вокзала, при советской власти — Октябрьского. И тут я не мог не воспользоваться ситуацией. Ничего не сказал Зине. Она — в Юсуповский сад, а там в моей сосисочной уже другой работает. Она — в квартиру Римского-Корсакова, а там в моей комнатенке уже другой жилец.

— Так все и кончилось между вами?

— На тот момент да.

— То есть? А потом...

— Потом — другая история. Ты, Павел Иванович, уже носом клюешь. Так что в следующий раз дорасскажу свою плутовскую жизнь.

— Это правда. Клюю. Хотя и очень интересно тебя слушать. У нас, надеюсь, еще много вечеров будет.

Но только они разбрелись по своим комнатам, как за окнами заорала сирена воздушной тревоги, застучали зенитки. До чего ж не хотелось вставать, бежать в бомбоубежище, сидеть там невесть сколько!

— Давай полчасика хотя бы подождем, — предложил Арбузов, пока еще не освоивший ходьбу на протезе, пусть даже искусно сработанном.

Подождали полчасика, потом еще полчасика. Сирена не стихала.

— Придется вставать, — пробормотал Драчёв, но сам тотчас провалился в сон.

Арбузов слушал вой, намереваясь разбудить главного интенданта РККА. Но воздушная тревога, начавшись в половине одиннадцатого, в полночь затихла. Он посидел еще немного в комнате генерала, со вздохами вспоминая любовную историю своей жизни, да и отправился спать в отведенную ему детскую.