Альпийские снега

Глава восемнадцатая Архангельские беседы

Все лето и осень прошлого года не оставалось у него времени скучать, каждый день приносил печальные и трагические события, жить приходилось на износ. Такая же беспросветная пришла зима. И вдруг теперь он оказался в свободном пространстве, где тоска по жене и девочкам нахлынула, словно наступление по всем фронтам.

Возвращаясь с прогулки в свой номер, он до боли живо представлял себе, как там валяются поссорившиеся между собой туфли или сапожки и как он будет их мирить между собой, ставить рядом и повелевать им никогда не ссориться. И когда он входил и не видел их, сердце леденело. Эх, врачи, врачи, не лечение ему нужно от гипертонии, а чтобы жена и девочки оказались рядом! И пусть Мария обляпает себе чем-нибудь новое платье, Ната упрямо доказывает какую-нибудь свою неимоверную истину, а Гелька балуется так, что хочется надавать ей по тому самому месту, с которым Туполев сравнил балалайку.

На второй день своего пребывания в Архангельском Павел Иванович с утра хорошо поплавал в бассейне и почувствовал, что все его хвори как рукой сняло. Хоть сейчас возвращайся в Москву к неотложным делам.

На завтраке к ним добавился какой-то весьма говорливый и развеселый гражданин Станислав Юрьевич Кунц, представившийся начальником важного цеха на крупном военном предприятии. Лицо Кунца показалось Драчёву знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел.

— Я, граждане генералы, целиком и полностью засекречен, так что могу только анекдоты травить. Подходит немецкий мальчик-шпион, переодетый в советского мальчика, к нашему мальчику, стали играть, нашего мама из окна позвала обедать, он говорит: «Меня зовут жрать», а немец: «А меня зовут Иван». Так его и разоблачили.

Архангелы посмеялись, он тут же следующий:

— Рабинович в окопе перед атакой пишет заявление: «Если убьют, прошу считать меня коммунистом, а если нет — таки нет». Что, разве не смешно? Тогда вот еще анекдот: две немки в Берлине разговаривают, одна: «Говорят, русские женщины очень хороши», а другая ей: «Да, это правда, мой Генрих пишет, что от какой-то Катюши они там все с ума посходили». Разве не смешно? Тогда вот: антисемиту поставили смертельный диагноз, жить осталось месяц, он тут же все свои документы поменял, был Русаков Сергей Иваныч, стал Ротштейн Самуил Абрамыч, его спрашивают: «Зачем?», отвечает: «Помру — одним жидом меньше станет». Что не смеетесь?

— Да потому что в жизни они свои имена на русские меняют. Выходит, чтобы, когда помрут, одним русским меньше стало, так, что ли?

Когда выходили из столовой, засекреченный задержался, и Туполев шепнул архангелам:

— Стукачок. Надо от него подальше держаться.

И они тайком от Станислава Юрьевича улизнули на склад спортивного инвентаря, где пришлось повозиться — лыжная мазь оказалась давно просроченной, сухой, терли-терли да и плюнули, отправились кататься насухо. Быстрым ходом отъехали куда подальше и уже медленно стали двигаться вдоль берега москворецкой старицы.

Туполев с Фалалеевым завели свои сугубо профессиональные разговоры, Драчёв поначалу старался вникать, но многие словесные конструкции его озадачивали: «а что вы хотите, если в плане заложено естественное экранирование?», «эта хрень, голубчик, вызвана особенностями системы раздельного торможения», «работа гидравлического фиксатора херовая», «отъемные части крыла с законцовками, а хвостовая часть фюзеляжа с хвостовым коком, плюс две килевые шайбы». И бедный Павел Иванович заскучал, но делал вид, что понимает, о чем они ведут речь. Туполев, кажется, раскусил его, потому что обратился с вопросом:

— Ну а у вас, мон женераль, что интересного было в последнее время?

— У нас?.. Да у нас, куда ни плюнь, все интересно и весело, обхохочешься, никаких анекдотов не надо, — ответил генерал-интендант. — Взять хотя бы лыжи...

— Лыжи?

— Ну да, обыкновенные лыжи, которыми в период суровой и многоснежной войны необходимо обеспечить бойцов по полной. И вдруг, представьте, надвигается зима, лыж достаточное количество, но на многих отсутствует стелька. Вот эта вот стелька. — И он показал подкаблучную лыжную деталь. — Всего лишь резиновая стелька, но без нее никак. Шесть лесхозов заготавливают лыжную болванку, десять предприятий производят сами лыжи, три артели изготавливают кольцо из виноградной лозы, три предприятия точат палки, одно предприятие делает крепления и стяжки для кольца, другое — металлические скрепки для кольцевой стяжки, третье — штыри и оковку для палки, четвертое занимается исключительно монтажом лыжной палки, пятое мастерит пряжки для крепления. — Он перевел дух. — И так далее. Но никто не производит эту несчастную стельку. Возникает проблема, которая только кажется маленькой. После долгих мытарств удается достать в торгующих организациях несколько тонн гладкой резины, и начинается изготовление специального приспособления для насечки этой резины. И лишь через две недели удается наладить производство лыжной стельки. А в это время уже все вокруг занесло снегом, и, пока производство налаживали, приходилось где только можно изыскивать резину: в банях, в больничных санпропускниках, в гостиницах — короче, везде, где имелись резиновые коврики. И только представьте, какие всюду в связи с этим возникали скандалы! Мат-перемат, на наших сборщиков смотрят как на чокнутых: «Вы что, совсем сдурели, черти полосатые?!»

Архангелы остановились, Туполев и Фалалеев поразмышляли, вообразили себе картинки в банях и гостиницах и дружно рассмеялись.

— Что, правда, так и было? — недоверчиво спросил великий авиаконструктор.

— Товарищи архангелы, я вас уже поставил в известность, что имею прочную репутацию зануды, не умеющего ни врать, ни привирать, ни присочинять. Я всегда уныло говорю правду, и только правду.

— Матку, — добавил Туполев.

— Ее самую.

— Эта матка весьма опасная штука, в нашем справедливом государстве за нее запросто можно попасть на нары. Сказал правду-матку, получи срок двадцатку.

— А вы, кстати, как определили, что наш Станислав Юрьевич стукач?

— Мы, сидельцы, этого персонажа за версту чуем. По запаху определяем.

— И чем же они пахнут, Андрей Николаевич?

— Чем-чем? Говном!

— Прямо вот так?

— И никак иначе. Поехали дальше. Анекдотики он травит. Сначала невинные, потом завернет про вождей. Ты посмеялся, а утром — приглашаем вас, уважаемый, смеяться дальше на нары. Кунц... Скунс он, а не Кунц! Помяните мое слово, он еще завоняет.

Они продолжили не спеша скользить лыжами по доброму подмосковному снегу.

— А с мазями для лыж не было проблем? — поинтересовался Фалалеев, уводя разговор с неприятной темы.

— С мазями у нас все на мази, — усмехнулся Драчёв. — А здесь они сухие, потому что всю свежую мазь конфисковали для нужд фронта. А как вы хотели, господа архангелы? Да, приходится ездить повсюду и конфисковывать все, что годится для нашего солдатика.

Только вернулись с лыжной прогулки, только сдали инвентарь и вышли со склада, говорун тут как тут:

— Помните сказку про то, как один мужик двух генералов прокормил? Так вот, я тоже двух могу прокормить и одного полковника в придачу. — И он достал из кармана банку черной икры.

— Ух ты! Откуда? — спросил Федор Яковлевич.

— Места знать надо. А то у вас даже интендант ничего раздобыть не может. А к черненькой у меня и кое-что беленькое имеется. — И Станислав Юрьевич выдвинул из другого кармана горлышко бутылки. — Предлагаю вечерочком устроить южную ночь. Я тут, пока вас не было, с двумя относительно молоденькими уборщицами задружился. Обе Анечки, обещают составить компанию.

— Я не пью, — мгновенно выпалил Драчёв. — И жене не изменяю.

— Мы тоже, — подхватил Туполев. — Не пьем и женам верны.

— Фу, какие мы скучные! — скривился Кунц. — А по-моему, не выпивают и не заглядываются на фифочек только японские шпионы.

— Почему именно японские? — спросил Туполев.

— Потому что пьяный японец, когда кончает, орет: «Банзай!»

За обедом, дабы лишить Станислава Юрьевича возможности сыпать надоедливыми анекдотами, Павел Иванович принялся рассказывать о деятельности своего интендантского ведомства:

— Вот вы говорите, водка, а скажите, товарищи, как вы думаете, сколько ее выпивается на фронте?

— Любопытно, — заёрзал на стуле Кунц. — За какой срок?

— За сутки.

— Тонн сто, наверное?

— Эк вы хватанули! — усмехнулся Павел Иванович и принялся читать лекцию: — Как известно, водка на фронте появилась в январе сорокового года, во время Финской. Тогдашний нарком обороны Ворошилов лично обратился к Сталину с просьбой выдавать бойцам по сто грамм водки и по пятьдесят грамм сала ежедневно. Мороз тогда на Карельском перешейке доходил до сорока градусов. И, соответственно, эти сорок градусов мороза требовалось заглушить сорока градусами спиртного. Причем танкисты получали по двести, а летчикам тогда же предписали выдавать по сто грамм коньяка. Вы же у нас элита! — покосился он на Фалалеева.

— Элита не элита, а коньячок получаем бесперебойно, и вашей интендантской службе за это низкий поклон, — коротко поклонился Федор Яковлевич, приложив к сердцу руку с растопыренными пальцами.

— Так вот, — продолжал Павел Иванович, — с десятого января по двенадцатое марта сорокового года военнослужащими Рабоче-крестьянской Красной армии были выпиты тысяча тонн водки и семьсот тонн коньяка. В сутки получается одиннадцать тонн водки и около восьми тонн коньяка.

— Ну так то на Финской, тогда сколько народу на фронте насчитывалось?

— В начале войны четыреста тысяч, в конце — семьсот шестьдесят тысяч. Согласен, сейчас во много раз больше. Ну так вот. Как известно, в честь Ворошилова выдача спиртного получила название «наркомовские сто грамм». В ходе нынешней войны выдача водки и коньяка возродилась уже в июле, но в небольших объемах. А в конце августа Сталин подписал постановление ГКО «О введении водки на снабжение в действующей Красной армии». И с первого сентября началась выдача сорокаградусной по сто грамм в день на человека красноармейцам и начальствующему составу войск первой линии действующей армии. То есть, в отличие от Финляндии, только тем, кто на передовой. Но в Финляндии стояли бесчеловечные морозы. А зачем оно бойцам в теплое время года? Я лично всегда был и остаюсь против.

— Ну, это потому что вы сам не пьющий, — с укоризной сказал Фалалеев.

— Нет, не поэтому, — с уверенностью в своей правоте произнес Драчёв. — А потому что не вижу никаких доказательств, что водка помогает воевать. Наркомовские сто грамм, принятые накануне боя, ухудшают сосредоточенность. К тому же многие бойцы тоже, как я, не пьют, они отдают другим, и получается, что кому-то достается не сто, а двести. А порой и вовсе перед атакой старшины проходят по траншеям с ведром и кружкой, и каждый зачерпывает по желанию, бывает, что и до краев. И некоторые идут в бой пьяными. И гибнут. Особенно это бывает с молодыми и необстрелянными. Волнуется парень перед первым боем, махнет для храбрости, и ему все нипочем, лезет на рожон и погибает. Мне доподлинно известно, что красноармейцы, имеющие боевой опыт, особенно те, кто постарше, предпочитают от наркомовских отказываться.

— Так вы что, против постановления Верховного главнокомандующего выступаете? — с любопытством спросил Станислав Юрьевич, а Туполев тотчас же пнул Павла Ивановича под столом ногой.

— Нет, я не против Сталина выступаю, — спокойно ответил Драчёв. — Я бы просто уточнил некоторые моменты.

— Так-так? И каким же образом вы хотите уточнить Верховного главнокомандующего? — с прежним любопытством поинтересовался Кунц, и будущий главный интендант РККА подумал, что, пожалуй, великий авиаконструктор прав — стукач.

— Я не Сталина намерен уточнять, а сам порядок выдачи наркомовских ста грамм. Не надо меня ловить на слове. Сталин просто постановил: «выдавать», а как и когда, он не обозначил. Так вот, я считаю, что водку следует выдавать не перед атакой, а после ведения боевых действий, чтобы человек мог снять нервное напряжение и легче перейти к состоянию отдыха. Проще говоря, забыться.

— А наутро мучиться похмельем? — зло произнес Кунц.

— Вы, милейший Станислав Юрьевич, простите, ерунду говорите, — в свою очередь рассердился Драчёв. — От ста, и от двухсот на ночь, и даже от трехсот грамм поутру сильного похмелья не будет. Зато нервы успокоятся, быстрее придет сон.

— А вот я расскажу вам такую штуку, — вмешался в разговор Фалалеев. — У нас в одном из авиаполков есть летчик-истребитель, не буду называть его фамилии. Представьте себе, как у него вылет, он поллитровку коньяка в себя пускает и обязательно возвращается с победой, обязательно собьет немца. А когда трезвый летит — возвращается пустой и злющий. У него число сбитых самолетов противника к десяти приближается, ему Героя давать надо, а политотдел бракует, мол, мы тем самым пьянство пропагандировать будем. Не пускать парня в небо, когда он поддатый! И беднягу только трезвого не отстраняют от полетов. А трезвый он скучный, и с немцами ему по трезвости не везет. Вылетел пьяный, опять сбил врага. А ему хоп — и не засчитали!

— То есть как? — удивился Станислав Юрьевич.

— А так. Вы, должно быть, знаете о нашей системе зачета побед?

— Я в общих чертах знаю, — сказал Туполев.

— Я тоже, но смутно, — признался Драчёв.

— Расскажите, — попросил Кунц.

— Прежде всего, — начал объяснять генерал авиации, — момент уничтожения самолета противника должен фиксироваться фотопулеметом, который включается вместе с боевым пулеметом и совершает множество снимков. На этих снимках должно быть видно, как самолет противника разрушается в воздухе. Если же он только загорелся или просто упал где-то на землю, то факт его уничтожения должна подтвердить наземная разведка. А это возможно только в том случае, если он упал на нашей территории. Да и то много мутотени с этой наземной разведкой, далеко не всегда она с охотой отправляется проверять. Не забудьте еще про то, что за каждый сбитый самолет летчику платят тыщу. Вот и получается, что наши герои насбивают много, а им в лучшем случае из трех сбитых только один засчитывается. В лучшем случае. Обычно же из пяти один, и даже из шести или семи!

— Какая-то несправедливость! — воскликнул Андрей Николаевич.

— Конечно, несправедливость, — с негодованием кивнул Федор Яковлевич. — То ли дело у немцев. У них достаточно того, чтобы другие летчики устно, подчеркиваю, устно подтвердили, что наш самолет упал. Дальше — больше. Не знаю, известно ли вам, что если немецкое звено сбило наш самолет, то результат записывается на всех, то бишь если в звене четыре летчика, то каждый из них получает в свою копилку одну новую победу. А у нас такого нет.

— Так вот почему у них больше сбитых наших самолетов, чем у нас немецких! — возмутился Павел Иванович. — Я этого не знал.

— Ну а к тому еще добавьте свободную охоту, — продолжил Фалалеев. — Тактический способ ведения боевых действий, когда сбивший несколько наших самолетов немец записывается в свободные охотники. Он может, когда ему заблагорассудится, вылететь на поиски жертвы и сбивать кого захочет, особенно если видит нашего необстрелянного пилота. А с опытом, поверьте, приходит и глаз, кто перед тобой — матерый или новичок. У нас эта тактика не используется, наши боевые летчики привязаны к поставленной перед ними задаче и не имеют права от нее отклоняться.

— То есть вы хотите сказать, что не согласны с нашей тактической системой? — спросил Кунц.

— Нет, — ответил Федор Яковлевич, — я просто говорю о разнице системы подсчета боевых побед в авиации.

— Но она вам не нравится?

— Я этого не говорил. Я считаю, что она честнее немецкой. Но когда подводятся итоги, у немцев оказывается втрое больше побед, чем у наших.

— Послушайте, Станислав Юрьевич, — вдруг осенило Драчёва, — я вот смотрю на вас, и мне кажется, вы похожи на Порфирия Петровича — следователя из «Преступления и наказания» Достоевского.

— Странно, — нахмурился Кунц. — Впрочем, я Достоевского не люблю и не читал из принципа.

— Отчего же?

— Как отчего? Разве вы не знаете, что Ленин называл его архискверным? Или вы не согласны с Владимиром Ильичем?

— Согласен, — кивнул Драчёв. — Вот сейчас читаю «Село Степанчиково», и с души воротит. Всем героям Достоевского следовало бы подлечиться у психиатра.

— Зачем же читаете?

— Хочу знать, за что именно Владимир Ильич называл его архискверным. И вам советую. Кстати, вот еще какое совпадение: у следователя в «Преступлении и наказании» была знаете какая фамилия?

— Какая?

— Кунц.

— Да ладно вам! — удивился Станислав Юрьевич. — Не может быть!

— По-моему, он там вообще не имеет фамилии, — задумался Туполев.

— Имеет, — гнул свое Павел Иванович. — Но всего один раз упоминается. Станислав Юрьевич, возьмите в библиотеке этот роман и найдите, где он назван Кунцем. Заодно на будущее потренируете свою внимательность.

— Хорошо, попробую, — озадачился возможный стукач.

— А в «Селе Степанчикове», — повернулся Павел Иванович к Федору Яковлевичу, — есть персонаж Фалалей, юное забитое существо, всеми помыкаемое.

— Это про меня! — засмеялся Фалалеев. — Я тоже юное забитое существо!

— А про водку-то... — вдруг вспомнил Туполев. — Сейчас как обстоят дела? Сколько ее поставляется в действующую армию?

— В месяц около пятидесяти цистерн, — ответил Драчёв. — В цистерне, как известно, пятьдесят тонн. Получается около двух с половиной тысяч тонн.

— Эдакие небольшие водочные озера, — усмехнулся Федор Яковлевич. — Неужели у нас такие запасы любимого напитка?

— Были, — вздохнул Павел Иванович, — но сейчас приходится разбавлять спирт. И в цистерны мы наливаем разбавленный, во избежание ожогов пищевода. Далеко не всякий, знаете ли, спиртягу способен безболезненно проглотить.

— Это точно, — со знанием дела кивнул Станислав Юрьевич. — Я однажды полстакана спирта хватанул, другим стаканом стал запивать, думал, вода, а там тоже спирт. Чуть не окочурился!

— В чистом виде поставляем исключительно в медицинских целях, — продолжил Павел Иванович. — Вообще же, с этими наркомовскими у нас, интендантов, лишняя головная боль. Ведь главное дело, чтобы боец был сыт, обут и одет, а уж пьян и нос в табаке — лучше бы не в военное время.

— О, а расскажите про табак! — оживился Кунц.

— Про табак за ужином, — отказался Драчёв. — Обед-то уже давно кончился.

— Ладно, — смирился возможный стукач и не удержался: — Если финн вонзается в финку — это половой акт, а если финка вонзается в финна — это акт справедливого возмездия.