Альпийские снега

Глава тридцать первая Чайковский или Вагнер?

Слова «обстановка на фронтах» снова, как в 1941 году, произносились всеми с тревогой и горечью. Она, эта проклятая обстановка, к середине 1942 года и впрямь складывалась хуже некуда. Немцы, отброшенные от Москвы, вовсе не собирались снова на нее наступать, и наше военное руководство неправильно предсказало направление главного удара кампании второго года войны. Войска вермахта со стороны Курска и Харькова пошли в наступление на Воронеж и область Войска Донского, устремившись к берегам Волги, на Кавказ, к бакинским нефтяным месторождениям. Согласно новым предсказаниям, если они и пойдут на Москву, то не с запада, а с юга, со стороны Воронежа, Липецка и Тамбова, через Рязань. Поток возвращающихся в столицу беженцев тотчас иссяк. Жена и дочери главного интенданта тоже намеревались летом вернуться в Москву, как только Ната окончит школу, но отец категорически запретил им покидать Новосибирск, объясняя это конечно же не обстановкой на фронтах, да и вообще никак не объясняя. Сами догадаются, ведь в сводках не скрывалось о наступлении врага на Воронеж. Павел Иванович повесил на стене огромную карту СССР, на которой почти каждый день передвигал наклеенные на булавки флажки, красные — советские и черные — немецкие. Мария Павловна писала, что они тоже завели себе такую, и, когда красные флажки передвигались на запад, девочки кричали «ура!», хлопали в ладоши и пели: «Гремя огнем, сверкая блеском стали...», а когда черные перемещались на восток, они плакали.

Сводки передавал по радио диктор Левитан, его голос нравился Сталину. С начала Второй мировой войны Левитан регулярно зачитывал донесения геббельсовского информационного агентства об успехах Германии в Европе и Африке, даже 22 июня 1941 года началось с того, что левитановский голос озвучил реляцию о победах Роммеля в Северной Африке, и уж потом Молотов объявил о вторжении Гитлера на территорию СССР. Вторая мировая война, придя в Россию, переоделась в Великую Отечественную, а голос Левитана становился грозным, как музыка полета валькирий Вагнера, когда сообщалось о наступлении вермахта, и торжественным, как «Увертюра 1812 год» Чайковского, когда диктор объявлял об успехах Красной армии. Так вот, если зимой и весной сорок второго чаще звучал Чайковский, то летом снова вторгся Вагнер.

Однажды Драчёв спросил Арбузова:

— Как думаешь, кто победит, Чайковский или Вагнер?

И Василий Артамонович сразу догадался:

— Конечно, Чайковский! Потому что легкий, как птица. Не случайно он от чайки. А Вагнер тяжеловесный, как вагон с чугуном. Я нисколько не сомневаюсь, что снова победит Александр Невский, а псы-рыцари под лед провалятся.

— Да, Вагнер должен проиграть Чайковскому. К тому же он и мой антипод. По ту сторону фронта главным интендантом вермахта является как раз человек по фамилии Вагнер.

Хорошо, что Арбузов временно поселился у Драчёва: с полуслова друг друга понимали, и повар скрашивал одиночество интенданта, тоскующего по жене и дочкам. Вместе они переехали из Потаповского переулка на Тверскую-Ямскую, стали обживать новую квартиру.

И вдруг словно мороз среди лета:

— Павел Иванович, обещай, что не будешь сердиться.

— Вот терпеть не могу этого предисловия! — рассердился Драчёв. — Бывало, дочки: «Папочка, обещай, что не будешь ругаться», — значит, или кошку подстригли, или на стене нарисовали «Явление Христа народу». Говорите прямо!

— На фронт хочу.

— Так я и знал!

— По ночам снится. Будто я приполз на передовую с пустым термосом. Бойцы спрашивают: «Где борщ? Где каша?» А я не могу признаться, что вместо них накормил интендантское ведомство. Однажды даже приснилось, будто они, как птенцы в гнезде, рты разевают, и рты эти желтые-прежелтые!

— Да как же ты на протезе?

— А про летчика Кузьмина слышал?

— Нет.

— Ну здрасьте! Старший лейтенант Кузьмин Георгий, ас, в прошлом году осенью был сбит в воздушном бою, получил ранения обеих ног, да еще потом и обморожение. В госпитале ампутировали одну ступню и треть другой ступни. Но научился ходить в специальной обуви и весной этого года вернулся в строй. Погоди, у меня есть вырезка из «Красной звезды».

— Да, вспомнил, ты мне ее уже показывал. Только что проку?

— Как это что проку!

— А так, что я тебя на фронт не отпущу.

— Не имеешь права.

— Да я на тебя напишу рапорт, что ты отказываешься кормить служащих Главного интендантского управления.

— Ты же не Кунц.

— Нет, но и ты не хами.

— Разве я хамлю?

— Конечно. Я его устроил на чудесную должность, а он — на фронт! Приобрел для него чудодейственный протез, а он этим спешит воспользоваться в своих коварных целях. Расцениваю это как предательство. Рапорта я, конечно, писать не стану, но из друзей тебя вычеркну.

— Не вычеркнешь.

— Почему же не вычеркну?

— Не имеешь права.

— Ты просто пользуешься моим добросердечием. А это и есть хамство.

— Согласен. Вот хаму и не место в Москве.

— А ты хотя бы знаешь, где твоя часть сейчас сражается?

— Разумеется. На Валдае.

— Если ты выполнишь свой преступный замысел, я прикажу не снабжать Валдай продовольствием.

— Ну, это уж вы совсем заврались, товарищ генерал! — рассмеялся Василий Артамонович.

Но Повелеваныч не привык сдаваться. Он разузнал, где именно Арбузов должен будет проходить медкомиссию, и подговорил личного сталинского эскулапа, чтобы тот приказал врачам категорически не выписывать шеф-повару столовой ГИУ разрешение на фронт.

Через неделю, вернувшись на Тверскую-Ямскую, Драчёв был тяжело ранен запахом водки и курева. Оказалось, это любезнейший Василий Артамонович сидит в своей комнате, курит и пьет водяру, закусывая корочками от черного хлеба. На столе перед ним лежал отстегнутый протез. При виде хозяина квартиры Арбузов обратился к кому-то невидимому:

— Извольте видеть, явился. Вот сейчас ему протезом по башке!

— Как так? Василий Артамонович! Сроду такого не бывало. Ты и алкоголь, да еще и табачище!

— А скажите честно, преподобный Павел Иванович, это вы подговорили комиссию?

— Да, я, и не скрываю! — с вызовом ответил главный интендант. — Поскольку ты нарочно стремишься снова подставить свою жизнь под немецкие пули. Что это за любовь такая, если она тащит человека в погибель!

— При чем здесь любовь? — зло спросил Арбузов, наливая себе еще полстакана водки. — Любовь к солдатам. А не то, что ты думаешь.

— Немедленно прекратить пить и курить! Ты же раньше не употреблял.

— Раньше? Употреблял. А потом бросил и то и другое. Для улучшения вкусовых рецепторов. А теперь мне начхать! — Василий Артамонович намахнул водки, чиркнул спичкой и закурил новую папиросу. Хотел принять позу эдакой независимости, но качнулся и чуть со стула не шваркнулся.

— Немедленно прекратить этот балаган! — топнул ногой Повелеваныч.

Но тот в ответ только ухмыльнулся с вызовом:

— Не запугаете. Что, мне съехать с вашей квартирки? Да хоть сейчас!

— Голубчик, — взмолился Драчёв, — у тебя нервный срыв. На почве самовнушения, что ты никому не нужен.

— А мы все никому не нужны! — воскликнул горестно повар.

— Глупости, — не оставлял попытки его урезонить главный интендант. — Я снабжаю нашу доблестную Красную армию, ты кормишь моих сотрудников, стараясь скрасить жизнь людей изысканными блюдами. Причем творишь из ничего. Успокойся, Вася! И прекрати, умоляю. Сколько там у тебя еще папирос осталось?

— Три.

— И водки на один глоток. Допей, докури и ать-два спать.

— А вот и нет! — продолжал бесчинствовать Арбузов. — Жизнь не имеет ровно никакого смысла. Я всю жизнь творю шедевры кулинарии, а люди их — ам! — и нету. Сходили в сортир и забыли. И про них, и про меня вместе с моей кулинарией.

— Не забыли, а запомнили навсегда, чем ты их угостил.

— И что толку?

— А то, что ты через изысканные блюда проявляешь любовь к человеку. А это и есть то, ради чего мы созданы Богом.

— Каким еще Богом, Павел Иванович, опомнись!

— Ну, не Богом, а кем-то там, кто вместо Него. Ведь вместо Него пока что никого не придумали.

— И не надо никого придумывать, потому что все бессмысленно. Ам! — и нету. Ни еды, ни нас с тобой.

— Да как ты смеешь говорить такое! Я снабжаю Красную армию всем необходимым для великой грядущей Победы.

— И Валдай?

— И Валдай. Да это я нарочно так сказал про Валдай, потому что не хочу, чтобы ты на фронт отправлялся.

— А куда же мне прикажешь отправляться?

— Сейчас в кровать. Допей, докури и шагом марш дормир в потемках. А когда придет наша великая Победа, я скажу Сталину, чтобы на победном пиру главным поваром был Василий Артамонович Арбузов. А Сталин, между прочим, мне симпатизирует.

— Сталин? Зачем же тогда он живет в Кунцеве, если оно в честь Кунца названо?

— Глупости не городи. Кунц здесь ни при чем. Вот он точно пустышка, ам! — и нету его.

— Кунц это скунс, он всюду свою вонь распространяет. Э-э-э, милый Павел Иваныч, я читал про скунсов. Они от страха из заднего прохода выпускают вонючую маслянистую жидкость. Вонь невыносимая. Я не нюхал, но в книге написано, что просто ужас. И если хоть капля попала на одежду, то лучше эту одежду сразу сжечь. Потому что эту вонь ничем не вытравишь.

— А что, это идея! — вдруг усмехнулся Павел Иванович. — Надо набрать этой жидкости и сделать бомбы. Взрыв — и все немцы в вонючей гадости.

— Ну, нет, потом еще воюй с такими вонючками, — возразил Арбузов, и брезгливость исказила его лицо. — Эта идея плохая, и ты ее дальше своей квартиры не распространяй.

— Ты настолько пьян, что перестал понимать юмор.

— А зачем нужен юмор? Хи-хи, ха-ха, а толку никакого.

— Не скажи. Улучшает настроение. Забываешь о невзгодах. Вот, помнится, мы приехали в Сочи, стали в море плавать, а Ната спросила: «Каких камней не бывает в море?» Стали думать, а и вправду, каких?

— Бриллиантов, — предположил повар.

— У кого-нибудь бриллиантовое ожерелье было на шее, оторвалось — вот тебе, пожалуйста, и бриллианты в море появились.

— Тогда каких же?

— Сдаешься?

— Сдаюсь.

— Как проигравший, дай слово забыть про фронт.

— Не дам! Так каких там камней не бывает в море?

— Сухих!

— Сухих? А ведь и точно! Это Ната придумала?

— Она самая.

— Ах ты, лапочка! Ты смотри, какая умная девочка. Дай мне еще раз посмотреть на ее фотокарточку.

Он посмотрел на снимок, поцеловал на нем Нату, хотел за ее здоровье допить остатки водки, но не нашел на столе стакана и сдался. Уже не взирал на Повелеваныча с дерзкой ухмылкой и не злился на него за то, что тот подговорил комиссию. Его развезло так, что он стал икать:

— Сух-ик! Нет в море сух-ик!

Снова закурил и стал клевать носом, чуть скатерть не прожег папиросой. Драчёв вытащил ее из его ослабевших пальцев и затушил, поднял Арбузова со стула и потащил к кровати. Тот вел себя покорно, как ходячий багаж, хоть и колченогий, и уже вскоре спал пьяным сном в постели, а протез, принесенный заботливой рукой главного интенданта, спал рядом.

В пять часов утра, когда июньский рассвет слегка озарил всю квартиру, Василий Артамонович, надев протез, пришел в комнату Павла Ивановича с извинениями:

— Клянусь, больше так не буду. Стыдно. Провонял все жилье куревом, будто я скунс какой.

— Да ладно тебе, уж скунсы-то вряд ли курят.

— Это юмор! Он помогает. Прости меня, Павел Иванович! Я завтра же съеду от тебя. А когда приедут жена и девочки, ты можешь сказать им, что квартира такая прокуренная досталась от прежних жильцов.

— Вот еще я стану врать! Да они еще и нескоро приедут, выветрится.

— Спасибо тебе, святой человек! А там случайно не осталось на донышке? Хоть вот столько.

— Хотели допить, барин, да я припрятал. Извольте получить.

— Святой!

Опохмелившись, он постепенно стал приходить в свое прежнее состояние и на службу в столовую ГИУ явился как ни в чем не бывало, не скажешь, что накануне пил и курил. Вечером они снова сошлись в поединке.

— Я никогда бы не подумал, что увижу тебя таким, — сказал Драчёв.

— А вот изволь пожинать плоды своего же коварства, — ответил Арбузов. — Зачем подговорил комиссию?

— И впредь они не выпишут тебе разрешения на фронт.

— Там совсем ничегошеньки не осталось? Ни капельки?

— Ни капельки.

— Вот, а на фронте положены наркомовские.

— Послушай, Василий Артамонович, — рассердился Павел Иванович. — Если ты стремишься на фронт ради наркомовских, то изволь, я поговорю с комиссией, и тебя одобрят.

— Я не на фронт ради водки, а водку из-за того, что меня не на фронт, — обиделся повар.

— А я для него стараюсь. «Отличный...» Ладно, живи, пей, кури. Мои все равно еще не скоро из эвакуации, — в свою очередь насупился главный интендант.

Под словом «отличный» он имел в виду свою новую затею, о которой недавно докладывал Хрулёву:

— Почему мы утвердили знаки отличия для сугубо боевых специальностей, но игнорируем самоотверженный труд людей, которые занимаются на передовой обеспечением? Я предлагаю ввести еще целый ряд наградных значков. Вот, к примеру, мною подготовлен статут значка «Отличный повар».

— Прочтите, — приказал Андрей Васильевич, увидев, как распахнулась папка, содержащая листки предложений.

И Павел Иванович зачитал:

В соответствии со статутом наградным знаком «Отличный повар» награждаются лица, систематически показывающие высокие образцы отличного приготовления вкусной, разнообразной пищи в боевой обстановке; равномерной раздачи пищи бойцам по полной норме; быстрой доставки горячей пищи и чая бойцам; бережного содержания в боевой обстановке походной кухни, кухонного инвентаря и принадлежностей; быстрого устройства полевых очагов и приготовления на них пищи; использования местных источников витаминов и зелени: тщательной маскировки походных кухонь и полевых очагов; соблюдения санитарно-гигиенических требований при приготовлении и раздаче пищи и соблюдения личной гигиены.

А все началось с гвардейского знака. Еще в начале августа 1941 года в РККА появились первые гвардейские минометные полки. А через полтора месяца Сталин, сделавшийся Верховным главнокомандующим, подписал приказ о присвоении четырем стрелковым дивизиям наименования гвардейских — «за боевые подвиги, за организованность, дисциплину и примерный порядок». Все четыре дивизии получили преобразование в первую, вторую, третью и четвертую гвардейские. Так 18 сентября 1941 года родилась советская гвардия. В ходе войны и другие отличившиеся дивизии переходили в разряд гвардейских. Сталин пошел дальше и намеревался ввести для гвардейцев особую форму, но пока было не до нее, и решили для начала учредить нагрудный знак, который разработал Дмитриев, а Сталин его утвердил. Хрулёв, руководивший Главным управлением тыла, одновременно являлся наркомом путей сообщения, и поэтому знаки «Гвардия» стали изготавливать на подчинявшемся этому ведомству Щербинском штамповочно-механическом заводе. В производстве применялись медь, латунь, принцметалл, а сверху все покрывалось горячей эмалью. Золотые элементы и впрямь были из золота, причем самой высшей, 999-й пробы. Выглядел знак очень красиво, особенно когда красное знамя с золотой надписью «Гвардия» вместо Ленина стали не просто заливать ярко-вишневой эмалью, а изображать на нем движение с помощью игры цветов, полосок и точек, чтобы оно как бы развевалось.

Тогда же и родилась идея других нагрудных знаков отличия. Еще с 1937 года существовал знак «Снайпер» — для красноармейцев, прошедших снайперские испытания и показавших выдающуюся стрельбу. На фоне белой мишени с черными кругами изображался боец, стреляющий из снайперской винтовки, в окружении венка из лавровых листьев, над ним надпись «Снайпер», красная звезда с серпом и молотом, а внизу алый картуш с буквами РККА. Теперь под рукой Дмитриева появилось новое изображение — в виде вытянутого по вертикали треугольного варяжского щита, коим пользовались воины Древней Руси, вокруг — золотой венок, уже из дубовых листьев, поверх щита круглый рубиновый медальон с серпом и молотом, по периметру медальона белый эмалевый кант с золотой надписью «Снайпер», а внизу — золотая снайперская винтовка. Дмитриев разработал такие же нагрудные жетоны «Отличный пулеметчик» с пулеметом «Максим», «Отличный минометчик» с 82-миллиметровым минометом БМ, «Отличный артиллерист» с двумя скрещенными старинными пушками, «Отличный танкист» с изображением танка БТ-5, «Отличный подводник» с профилем подводной лодки и «Отличный торпедист» с устремленной на врага золотой торпедой. Верховный Совет утвердил все семь нагрудных знаков боевых отличников в качестве правительственных наград, которые полагалось вручать в торжественной обстановке перед всем строем, а награжденным полагались дополнительные денежные выплаты.

И вот теперь, летом, Драчёв предложил Хрулёву значительно расширить виды знаков боевого отличия:

— Водитель грузовика или поезда рискует точно так же, как любой боец на фронте. Повар или пекарь готовит еду под свист пуль и снарядов и гибнет наравне со своими боевыми товарищами.

— И вместо дубовых листьев на значке отличного повара будут пучки петрушки, укропа и лука? — вдруг почему-то наполнился сарказмом Андрей Васильевич. — А на значке у пекаря будет болтаться крендель булочной?

Павел Иванович сдержался и спокойно ответил:

— У отличного повара будет изображена полевая кухня, а у отличного пекаря — фронтовая печь. Их, кстати, пекари сами кладут на передовой из кирпича и глины, а то и из одной глины. И под обстрелами. Один пекарь даже вырезал форму для выпечки, в которой хлеб получается с рельефной пятиконечной звездой на горбушке. Товарищ генерал-лейтенант, я что-то не то предлагаю?

— Нет, что вы, Павел Иванович! Разве вы когда-нибудь предлагали что-нибудь не то? Я просто думаю, как к этой затее отнесется Сталин. Ему сейчас не до отличного повара и пекаря. После харьковской катастрофы мы отступаем на всем юго-западном направлении.

— Я тоже переставляю флажки на своей карте, — тяжело вздохнул главный интендант. — И все слева направо да слева направо.

— Ну да, ну да... Скажите лучше, что там с арктическими конвоями?

— Готовится к отправке очередной конвой, PQ-17. Более тридцати транспортов. Ожидается его выход из Рейкьявика в конце июня. Я держу под контролем.

— И держите меня в известности. Впереди тяжелые лето и осень. Нам надо выстоять, как в прошлом году. Судя по всему, немцы намерены дойти до Волги и по ее правому берегу наступать вверх, в сторону Москвы, чтобы подойти к ней на сей раз с юго-востока. Так что вы не спешите вызывать своих из эвакуации.

— Я и не спешу.

— Кутузов?

— Врачи говорят, динамика улучшилась.

— Навоевался, хрен собачий!

Никифор Иванович с февраля являлся начальником Управления продовольственного снабжения Крымского фронта, и 2 мая его тяжело ранило, через десять дней удалось эвакуировать и перевезти в госпиталь во Владимир.

— Все хотят на фронт, — вздохнул Драчёв.

— Все... На фронте людей хватает, — продолжал сердиться Хрулёв. — Залижет раны, я его к себе возьму начальником восемьдесят восьмой центральной базы. Нечего по фронтам скакать. На передовой, конечно, легче, не надо каждый день мозги мучить, где и что достать.

Вопрос о нагрудных знаках отличия отпал до лучших времен, хотя Павлу Ивановичу казалось обидным, что многие люди не боевых специальностей тоже вносят весомый вклад в будущую Победу, а их за это никак не награждают. Не только медицинские работники, повара, пекари, водители автомашин и железнодорожных составов, но и портные, не жалея рук, штопающие постоянно приходящее в негодность обмундирование, сапожники, восстанавливающие сапоги и валенки, слесаря, столяры, коневоды... А военные корреспонденты, а фронтовые кинооператоры? Гибнут и получают ранения наравне с красноармейцами. Да, в конце концов, почему бы не быть значку «Отличный интендант»?! Или «Отличный работник тыла»? Конечно, дуракам — объект для шуточек, мол, а вместо пулемета или торпеды — изображение крысы. Но всем дуракам не угодишь. И не объяснишь, что и у тыловика забот полон рот, если он честный человек, болеющий за свою Родину.

В таких раздумьях Драчёва застал телефонный звонок.

— Брат мой дывынтындант! — раздался в трубке веселый голос председателя Совета министров Монголии. — Это маршал Колбасан тебя беспокоит, помнишь такого?

— Сайн байна уу, Чойбалсан ах минь! — ответил Драчёв, и настроение его мгновенно взлетело в монгольские небеса, как всегда бывало, когда звонил этот человек. — Ах аа, эруул мэнд ямар байна? — справился он о его здоровье.

— Здоровье коровье, а бока как у быка, — ответил Чойбалсан. Эту присказку придумал Павел Иванович и однажды так ответил маршалу, а тому понравилось, запомнил. — Ты не болеешь?

— Нет времени болеть, брат.

— Что там герман? Опять навалился на вас?

— Ничего, как навалился, так и отвалится.

— Я вам лошадок снова отправил.

— Вот за лошадок тебе и всей Монголии огромнейшее баярлала! — воскликнул главный интендант и стал вспоминать, как по-монгольски будет «лошадь». Вспомнил: «адуу». — Монгол адуу лучше всякого танка. Недаром мудрый Будённый сказал: «Рано списываете лошадку, она себя еще покажет!»

— Семен Михайлович — великий человек, — согласился Чойбалсан.

Накануне войны многие говорили, что кавалерия больше не нужна. Благодаря таким деятелям и вопреки уверениям Будённого, вышла разнарядка, согласно которой на дивизию РККА полагалось по штату три тысячи лошадей, и начхать, что в вермахте по шесть тысяч на дивизию. На территорию СССР немцы вторглись, имея миллион лошадей. Умные, сволочи, сообразили, что и по сей день, как сказал Наполеон, в России нет дорог, есть только направления. А как зарядят дожди, эти направления превращаются в бездорожье. Однако там, где завязнут колеса, выручат копыта. Причем непарные.

Но у лошади есть один существенный недостаток — ее могут убить. Или покалечить. И если автомобиль можно починить, то лошадь вернуть в строй очень непросто. Только за первый год войны из семнадцати с половиной миллионов погибло шесть, то есть каждая третья лошадка. До зарезу необходимо пополнять табун. Вот тут и пригодилась дружеская Монголия. Уже в сорок первом стали приходить партии лошадей той самой породы, что осталась без видоизменений еще, почитай, со времен Чингисхана. Свифт, сочиняя страну гуигнгнмов, конечно, не имел в виду Монголию, но Монголия и есть страна гуигнгнмов, поскольку в ней людей живет меньше, чем пасется коняшек.

С марта монгольское правительство приступило к плановому заготовлению лошадей для СССР, их скупали у населения по выгодным ценам и теперь поставляли в счет долга Монголии перед Советским Союзом. Вот об очередной такой поставке и сообщал Драчёву маршал Чойбалсан.

— Сколько? — спросил Павел Иванович.

— Тавин мянга.

— Пятьдесят тысяч? Отлично! Спасибо тебе, брат мой! Баярлала!

— Жена и дочки с тобой? В Москве?

— Нет, они в эвакуации, в Новосибирске.

— Будешь писать письма, передавай привет от товарища Колбасана.