Альпийские снега

Глава тридцать пятая Цветы и снежинки

Конечно, Чайковский! Вот только вальс цветов или вальс снежинок? Жена и дочери уверяли, что снежинок, и еще эдак кружились по комнате, плавно покачивая руками во все стороны, будто метелица:

— Аааа — аааа — а-аа, аааа — аааа — а-аа!

А он сердился и возражал:

— Да у меня память сами знаете какая, и я отлично помню, что вальс цветов! Па-па-па-пабам! Па-па-па-пабам!

— Да нет же, папа! Вальс цветов транслировали после объявления об окружении армии Паулюса, он как раз такой торжественный.

— Я тоже помню, что вальс цветов тогда, а не когда мы приехали.

— А когда приехали, звучал вальс снежинок. Трудно перепутать, потому что первый снег пошел.

— Какой первый снег, болтушки! Вы приехали двадцать какого октября? Двадцать седьмого? А первый снег в ноябре пошел, я как раз после второго приема у Сталина возвращался.

— Да нет же, папочка, я еще сказала: «Вот так квартирка!» И закружилась, как снежинка, по прихожей, оттуда — в гостиную, вокруг стола.

— Отец, тебе опять надо в санаторий, у тебя в голове события жизни путаются.

— Да не путаются, у меня цифры точно в голове сидят, вот спросите, сколько суконных шинелей было отремонтировано на Сталинградском фронте за истекший сорок второй год. Спросите, спросите! Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. Хотите проверить, я вам сейчас копию годового отчета предоставлю. Так, где там она? Вот, пожалуйста, проверьте. Страница тридцать девять.

— И проверим. Так, что ты говоришь? Шинелей сук? Тут так значится.

— Да не сук, а суконных. Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки.

— Точно! Шинелей сук сто тысяч штук.

— Какое сто тысяч?!

— Да правильно, сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. А кожобуви?

— Кожаной обуви шестьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят шесть пар.

— Лучше бы все семерки были.

— Вот ты цифры помнишь, отец, а какой вальс, когда мы приехали, не помнишь. В Архангельское! И всей семьей!

Эти радостные разговоры окружали собой как цветами и снежинками проводы уходящего сорок второго. В углу даже стояла елочка, сверкая огоньками и игрушками, и на столе было чем закусить; конечно, не икра и крабы, но вполне себе сырокопченая колбаска, как на той выставке в апреле сорок первого, и даже кусок сыра в обертке с надписью «Government cheddar» — все, чем позволил себе побаловать семью главный интендант генерал-лейтенант Драчёв. Почему не генерал-майор? А вот потому!

За окнами их новой квартиры на 4-й Тверской-Ямской черную ночь пронизывают малюсенькие искорки редких снежинок, вчера ударил мороз, и «три девицы под окном пряли поздно вечерком». Точнее, две девицы — студентка Московского архитектурного института Надежда Драчёва, предпочитающая, чтобы ее все звали не по паспорту, а, по семейному обычаю, Наташей, ее младшая сестра десятиклассница Гелия и их благочестивая мать Мария Павловна — старший бухгалтер юридической части Упродснаба ГИУ РККА. И эта троица не пряла, а лепила пельмени, которые сейчас висят за окном в мешке, ожидая своей участи, целых триста тридцать четыре штуки, тут уж не нужна феноменальная память отца семейства, триста тридцать три с мясом и одна со жгучим грузинским перцем, кому достанется, тому счастье в Новом году. Конечно, не у каждого москвича подобное богатство висит за окном, но неужели главный интендант всей Красной армии не может позволить себе такую малость?

Помнится, еще кое-кто с ехидством спрашивал: «Как это тебе удается?» Где, интересно, теперь тот мелкий бес? Был ли он или приснился?

— А вот мы сейчас включим радио, и пусть оно нас рассудит, — предложил отец семейства и отправился в угол, где на тумбочке, созданной руками главного интенданта, как на троне, восседал СВД-9. Сейчас его говорящее величество спало, не помышляя о встрече Нового года, но великий Драчёв уже приблизился к нему и приготовился крутануть черный вентиль на животе у супергетеродина:

— А ну-ка, что он нам споет или скажет?

Крутанул, и все не поверили ушам — из черной тарелки динамического громкоговорителя зазвучало не что иное, как вальс снежинок!

— Не может быть! — ахнула Мария Павловна.

— Вальс снежинок! Вальс снежинок! — захлопали в ладоши студентка и десятиклассница. — Мы же говорили! А ты спорил! — Они обе вскочили и принялись порхать снежинками вокруг стола, напевая: — Аааа — аааа — а-аа, аааа — аааа — а-аа!

И, глядя на них, Павел Иванович тихонько прослезился и пробормотал:

— Вот оно, счастье!

— Счастье, отец, счастье! — услышав, улыбнулась Мария Павловна. — Мы снова все вместе встречаем Новый год. И ты выпьешь бокал шампанского. Ничего страшного, если превратишься в оперного певца, мне давно хочется в Большой театр.

— А я не против, чего мне стесняться, я дома. Честь мундира не осрамлю.

Он припарадился — любо-дорого посмотреть: молодой, пока еще сорокапятилетний, подтянутый, а главное, в петлицах уже не две, а три звезды, с середины ноября он — генерал-лейтенант.

Да, конечно, и теперь он это четко вспомнил, когда он привез три самых любимых существа на свете в их новую московскую квартиру и включил радио, играл вальс снежинок, а на следующий день, точнее, ночь Хрулёв снова привел его в кремлевский кабинет — по стенам дубовые панели со вставками из карельской березы, на полу красная шерстяная дорожка, письменный стол, покрытый зеленым сукном, фотография Ленина, читающего «Правду», длинный стол для приемов, книжный шкаф, портрет Суворова...

Вместе с Драчёвым, тогда еще двухзвездным генералом, скромно пропуская его вперед, вошел Кормилицын, по-прежнему заместитель начальника Управления снабжения горючим. Правда, на мундире у Михаила Ивановича появился новенький орденок Красного Знамени.

На сей раз и народу немного. Среди приглашенных Маленков, который был Драчёву неприятен: в сорок лет обрюзгший, лицо лоснящееся, про которое острые языки говорили: «Маленков поел блинков». Да и кто он такой? Что полезного сделал для страны? Какая-то невнятная должность ответственного за партийные документы. В его кабинете арестовали Ежова, который чуть не вознамерился свергнуть Сталина и занять его место, это хорошо, но все равно непонятно, какое такое большое значение «поел блинков» имеет для СССР.

Зато второго присутствующего Павел Иванович хорошо знал и уважал. С наркомом внешней торговли Микояном ему довелось много контачить, когда тот возглавлял Наркомат пищевой промышленности, и возглавлял превосходно. Советские люди перестали воспринимать еду как нечто трагическое, чего нет и что надо добывать в муках.

Вот и в эту ночь на столе для гостей стояли тарелки с микояновскими котлетками. Так называли советские гамбургеры, появившиеся в середине тридцатых годов, после поездки Микояна в Америку. Разрезанная пополам булочка, а внутри сочная рубленая котлета с лучком и чесночком.

— Угощайтесь, пока горячие, — любезно предложил Микоян Павлу Ивановичу, вошедшему через пять минут после Андрея Васильевича, когда стрелки часов показывали без десяти час ночи.

Посмотрев на начальника тыла, главный интендант увидел, что тот энергично работает челюстями, запихнув в рот целиком булочку с котлеткой.

— Вхухно, — кивнул Хрулёв.

И Драчёв тоже взял одну котлетку, одетую в булочку, как в белую монгольскую дубленку.

— Ешьте, ешьте, не стесняйтесь, — сказал Сталин. — Не смотрите, что час ночи. Сталин всегда в это время закусывает. — И он, дожевав, вытер губы салфеткой, прежде чем открыть жестяную коробку с изображением зеленого леса и надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best».

Появился военком Генштаба Боков, снова почему-то очень бледный, взволнованный. Павел Иванович откусил половину и изумился — до чего же и впрямь вкусно. Маленков выглядел так, будто слопал уже штук двадцать, но еще за одной потянулся, схватил и стал жевать. «А тебе бы уже пора ограничиться», — так и подмывало сказать ему.

— Неужели американцы едят такое? — вместо этого спросил Павел Иванович.

— Американцы дрянь едят, — ответил Микоян. — Наполовину мясо, а наполовину глютен, ни то ни сё. Пищевых добавок напихают, томатного соуса, сладкой горчицы. Ешь, и обидно, что тебя обманывают.

— Они и нам его впихивать пытались, да не вышло, не на тех напали, — с гордостью заметил Павел Иванович.

— Товарищ Драчёв, — обратился к нему Андрей Васильевич, — товарищ Микоян предлагает организовать доставку таких микояновских котлет на фронт. Как считаете, возможно такое?

— К сожалению, нет, — резко ответил главный интендант. — Они хороши в свежем виде, а как доставлять? В фольге? Фольги слишком много понадобится. Считаю, пусть лучше американцы этими гамбургерами своих солдат кормят. Они без гамбургеров, как без презервативов, не могут жить.

Все рассмеялись, включая Сталина, который одобрил шутку:

— Генерал Драчёв за словом в карман не полезет.

— А вот великолепную брауншвейгскую колбасу производства мясокомбината имени товарища Микояна было бы неплохо поставлять в Красную армию.

— А разве не поставляют? — спросил Сталин.

— Поставляем, — возразил Микоян.

— Мало, — сказал Драчёв. — Даем только по праздникам особо отличившимся, а хотелось бы в промышленном масштабе. Товарищ Микоян создал такое предприятие, что только за него можно Героя Соцтруда давать. На всю страну славится. Притом что в прошлом и в этом году больше половины сотрудников ушло на фронт, Анастас Иванович сумел снова наладить производство: набрал женщин, подростков, стариков и в кратчайшие сроки обучил их профессиям. Пищевые концентраты и консервы завод поставляет в армию высшего качества, а при дальнейшем наращивании производства нам американская тушенка больше не понадобится. Хотя и она пользуется у бойцов хорошим спросом, они ее называют «второй фронт». А еще на предприятии налажено производство медицинских препаратов на основе эндокринного сырья, получаемого при убое скота, и уже производится четыре вида органопрепаратов.

— А будет в десять раз больше! — воскликнул Микоян. — И пенициллин начинаем производить.

— А сосиски вполне даже можно поставлять на передовую, — предложил Маленков. — Микояновские очень хороши.

— Хорошо бы их в консервированном виде, чтобы не портились, — кивнул Драчёв и вдруг вспомнил Арбузова. — Анастас Иванович, а вам случайно ничего не известно об арбузовских сосисках?

— Было такое когда-то, — припомнил Микоян. — В Ленинграде славились. Их как-то переименовали, а потом они и вовсе исчезли.

— Их производил великолепный кулинар Василий Арбузов, — сказал Павел Иванович и вкратце поведал о Василии Артамоновиче. Разумеется, не о Зине. Рассказ произвел впечатление, особенно то, что повар не остался в Москве на хорошей должности, а сбежал на фронт.

— На таких людях русский народ держится, — заметил Сталин.

— И победа, — добавил Драчёв. — Ее не только на поле боя воины куют, но и все, кто войну обслуживает. Вот почему я по-прежнему настаиваю на введении отличительных жетонов: «Отличный железнодорожник», «Отличный шофер» и так далее, в том числе и «Отличный повар».

— К этому разговору мы еще вернемся, — не стал возражать Сталин. — А скажите, товарищ Драчёв, со стороны интендантской службы под Сталинградом все готово к контрнаступлению?

Можно было, конечно, обозначить некоторые нюансы, но главный интендант понял, что от него ждут решительного ответа, и лаконично отрапортовал:

— Все, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Другого ответа я и не ждал. А с горючим? Что скажете, товарищ Кормилицын?

— Все, товарищ Сталин, — ответил Михаил Иванович. — Готово.

— Молодец! Как вы считаете, товарищи, не пора ли нам бригадинженера Кормилицына назначить начальником по горючему?

— Конечно, пора, — мгновенно отреагировал Хрулёв. — Его усилиями исправлено тяжелое положение в топливном хозяйстве РККА. Именно его стараниями осажденный Ленинград не остался без топлива. Через Ладожское озеро, зимой по льду, летом по дну, то есть через трубопровод.

— Под руководством товарища Кормилицына реконструирован порт в Красноводске, — подхватил Драчёв, — что позволило бесперебойно транспортировать через Каспий кавказскую нефть.

— Разве горючее ведомство входит в Главное интендантское управление? — вскинул бровь Сталин.

— Нет, но я попутно отслеживаю, — пояснил Павел Иванович. — Горючее для общего снабжения армии как кровь для мышц.

— Вот все бы так попутно отслеживали, — похвалил Иосиф Виссарионович. — Повелеваныч, не засиделись ли вы у нас в генерал-майорах?

— Засиделся! — произнес Хрулёв. — Пора ему генерал-лейтенанта.

— Хорошо, товарищи, будет всем сестрам по серьгам, — сказал Сталин. — Но только после того, как мы увидим хорошие результаты в Сталинграде.

Если октябрьский визит главного интенданта к Верховному главнокомандующему продлился двадцать минут, то двенадцатого ноября Сталин не отпускал его почти два часа, время от времени спрашивая о подробностях, сколько чего способно предоставить интендантское ведомство, в чем есть изъяны. Через полчаса появился начальник Главного артиллерийского управления генерал-полковник Яковлев, и мелькнула мысль о том, что пришло время для ГИУ уйти и уступить место ГАУ, но едва Драчёв вознамерился встать, как Иосиф Виссарионович осадил его:

— Сидите, сидите. Куда торопитесь? Жена из эвакуации вернулась? Ей не о чем волноваться, вы же непьющий.

Внесли горячие микояновские сосиски и бутылки с вином. Сталин сам всем принялся наливать, а Драчёву налил «Боржоми» и рассмеялся:

— И не курит, и не пьет, и жену... А жену-то?

— Жену люблю, товарищ Сталин, можете не сомневаться.

— Ну хорошо, а то уж я засомневался, какой толк от генерал-лейтенанта, если он свою генеральшу не любит.

И все засмеялись так весело, будто контрнаступление под Сталинградом уже успешно состоялось. Кормилицын вскоре удалился, и хозяин кабинета не стал его удерживать, а вместо него пришел замначальника Центрального управления Наркомата путей сообщения генерал-майор Скляров, смертельно усталый, но, выпив вина, взбодрился и даже попросил коньяку. Ему принесли, и Хрулёв тоже перешел на коньяк. Теперь со стороны могло показаться, будто здесь идет дружеская пирушка по окончании какого-то важного дела, но тамада не давал расслабиться, то и дело задавая людям вопросы. И не абы какие, как про выпивку и жену, а дельные, насущные, чтоб не очень-то люди расслаблялись, все-таки идет война, за которую все они ответственны, и перелома в этой войне еще не наступило. Например, он вдруг спросил Павла Ивановича:

— Скажите, месье, вы ведь воевали во Франции против немцев?

— Когда это было! — усмехнулся Драчёв.

— Французский в совершенстве знаете?

Не то чтобы в совершенстве, следовало бы ответить по-честному, но, зная, как Сталин не любит полуформ, главный интендант ответил:

— Владею.

А там, мол, сами разбирайтесь, в совершенстве или не очень. Не станут же прямо сейчас экзаменовать.

— Вот вы нам еще в одном деле понадобитесь, — удовлетворенный таким ответом, кивнул хозяин кремлевского кабинета. — Сегодня Совнарком принял постановление о соглашении между ВВС Красной армии и Военным командованием сражающейся Франции об участии французских летчиков в операциях на территории Советского Союза. Первого сентября в ливанском городе Рияк сформирована эскадрилья. По предложению летчиков она названа «Нормандия», в пику союзникам, которые только обещают высадиться в Нормандии, да все тянут. И как раз сегодня первая группа эскадрильи «Нормандия» прилетела на авиабазу в Иваново. Их начнут обучать летать на наших самолетах. Очень важно, что французы будут воевать вместе с нами. Отличный пропагандистский момент. Я прошу вас взять под свое крыло этих ребят.

— Разумеется, товарищ Верховный главнокомандующий. Мы их давно ждем. Обещаю отныне быть главным интендантом и Красной армии, и сражающейся Франции.

— Выпьем за это?

— Не пью ведь, товарищ Сталин.

— «Товарищ Сталин», «товарищ Сталин»... А знаете, как Сталин в таких случаях говорит? Пьяных не терплю, непьющим не доверяю.

— Разве вы мне не доверяете?

— Вы единственный из непьющих, кому я доверяю. А что у нас с арктическими конвоями? После несчастных PQ-17 и PQ-18 союзники дрейфят?

— Дрейфят, товарищ Верховный главнокомандующий. С семнадцатым была катастрофа, да и восемнадцатый изрядно пощипали. Готовят теперь новый конвой из Ливерпуля, даже кодовое наименование меняют, теперь будут не пэ-ку, а джей-дабл ю. Аббревиатура их популярного виски «Джонни Уолкер». Кстати, были бы у них там все трезвенники, глядишь, и не случилось бы беды. А то они, видите ли, День независимости, виски, джин, юнга Джим...

И лишь когда явился первый заместитель Хрулёва генерал-лейтенант Виноградов, Павел Иванович мог позволить себе:

— Разрешите откланяться?

— Разрешаю, — на сей раз смилостивился Сталин. — Жена, конечно, лучше компания, чем мы...

— Да я все равно в ГИУ до упора, — усмехнулся Драчёв.

— А упор когда наступает?

— Да как только у вас, так и у меня упор, — ответил главный интендант, и Верховный слегка толкнул его:

— Идите, трезвенник несчастный!

Не после победы под Сталинградом, а уже через пять дней генерал-майор Драчёв стал генерал-лейтенантом, сравнявшись по званию с главным начальником тыла Хрулёвым. А ровно через неделю после той кремлевской ноябрьской ночи началась операция «Уран» — мощное контрнаступление Красной армии, с севера, с востока и с юго-востока на врага ринулись войска, алчущие кровавой мести за сорок первый и сорок второй — два года поражений, унижений, отступлений, страданий. Им понадобилось всего четверо суток, чтобы взять в клещи 6-ю армию вермахта под командованием генерал-оберста Паулюса, который, как и Барбаросса, был Фридрихом, то бишь Фрицем. В котел попала та самая 6-я армия, что первой входила и в Париж, и в Киев, и в Харьков, и в Белгород, а теперь по имени своего военачальника превратилась в многотысячное сборище фрицев, тех самых, про которых родилась прибаутка: «Что такое? Вас ист дас? Фрицы драпают от нас!»

Так началось событие, ставшее переломным в ходе не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны, — полный разгром гитлеровцев в чудовищном и небывалом по своим размахам сражении под Сталинградом. И вот теперь, встречая Новый год, Павел Иванович, Мария Павловна, Ната и Геля слушали с волнением и надеждой то, о чем необыкновенно красивым голосом диктора Левитана вещал, сидя на своем троне, его величество громкоговоритель:

— От Советского информбюро. Вечернее сообщение. В течение тридцать первого декабря наши войска в районе Сталинграда, на Центральном фронте и в районе Среднего Дона продолжали вести наступательные бои на прежних направлениях. Наши войска овладели городом и железнодорожной станцией Обливская и районными центрами Нижне-Чирская, Приютное...

— Стало оно для немцев Бесприютное! — весело воскликнула Ната.

А его величество продолжал:

— За тридцатое декабря в районе Сталинграда уничтожено одиннадцать транспортных самолетов. Частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено десять немецких танков, до ста автомашин с войсками и грузами, подавлен огонь двадцати артиллерийских батарей, взорваны десять складов боеприпасов и склад горючего, рассеяно и частью уничтожено до трех батальонов пехоты противника.

— Что-то мало, к Новому году могли бы и побольше, — огорчилась Геля.

— Не гневи Бога, — сказала мать.

— Не пора ли уж пельмени варить? — глянув на часы, спросил отец. — Скоро Туполевы...

— Ну не будем же мы их у порога пельменями встречать.

— А что, вместо хлеба-соли.

— В заводском районе Сталинграда наши части продолжали наступление, — продолжал Левитан, — продвинулись вперед и заняли несколько кварталов. Уничтожено до четырехсот вражеских солдат и офицеров. Захвачены трофеи и пленные.

— Ну, четыреста это же мало! — гнула свое Геля. — Их там сотни тысяч. Сколько там немцев, папа?

— Раз в двести больше, чем у нас пельменей, — ответил отец.

— Ладно, пойду варить, не дадут спокойно послушать, — проворчала мать.

— А не надо так вкусно готовить, а то уже у всех слюнки текут в предвкушении. К тому же скоро и Туполевы пожалуют. Они пунктуальные.

— Северо-западнее Сталинграда продолжались ожесточенные бои в районе высоты, занятой два дня назад нашими частями. Танки и пехота противника восемь раз переходили в контратаки, но каждый раз под ударами советских бойцов откатывались назад. Измотав врага, наши части нанесли гитлеровцам контрудар и заняли до сорока окопов. Немцы потеряли убитыми до шестисот солдат и офицеров. Подбито тридцать три вражеских танка. Захвачены пленные и трофеи. Наши летчики в воздушных боях сбили четыре самолета противника.

— Да этак они к лету не успеют всех переколошматить, — продолжила возмущаться десятиклассница.

— Успеют, — с уверенностью возразила студентка.

— Южнее Сталинграда наши войска, ломая сопротивление противника, продолжали успешно продвигаться вперед и заняли ряд населенных пунктов. В районе Сиротского и Ивановки советские бойцы взяли в плен свыше семисот вражеских солдат и офицеров. Захвачены восемнадцать полевых и шестнадцать зенитных орудий, двадцать автомашин, тысяча двести сорок винтовок, много боеприпасов и другие трофеи...

— Там шестьсот, там семьсот. Нет, Гелечка, если считать, то получается много. К лету точно всех в фарш перемолоть успеют.

— Наши войска в районе Нижнего Дона заняли город, захватили большие трофеи, в том числе эшелон с самолетами.

— Слыхала? Целый эшелон самолетов! Это тебе не шуры-муры!

— На Центральном фронте наши войска продолжали наступление, а на отдельных участках совершенствовали свои позиции. В районе Великих Лук советские части вели бои по уничтожению окруженного гарнизона противника. В районе западнее Ржева наши части выбили противника из укрепленных позиций. На поле боя осталось свыше трехсот вражеских трупов и два сожженных танка. Захвачены самоходное орудие и склад с боеприпасами.

— Слыхали? — радостно выкрикнула Мария Павловна, вытаскивая с мороза мешок с пельменями. — И под Сталинградом, и на других фронтах!

— Пора на Берлин! — сказала Геля.

— Быстрая какая! — возразила Ната. — До Берлина сотни километров. Хорошо бы к лету до него добраться.

— И к лету рановато, — возразил ей отец. — Я так предвижу, что до Берлина мы дойдем к лету сорок четвертого, а может, и сорок пятого. Вагнер еще слишком силен.

— Вагнер? — удивилась мать.

— Мы так с Арбузовым условно обозначали. Красная армия — Чайковский, а вермахт — это Вагнер.

— Хорошее сравнение.

— Да к тому же главным интендантом вермахта является генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Мой, так сказать, и коллега, и антипод. А он, судя по всему, сильный специалист, сумеет организовать снабжение вермахта после разгрома под Сталинградом. Хотя лично я желаю ему поскорее сойти с ума, чтобы он стал совершать глупости.

— Юго-восточнее Нальчика наши войска укрепляли занимаемые рубежи и частью сил вели наступательные бои, — продолжал радовать сообщениями Левитан. — Ожесточенные бои происходили в районе одного опорного пункта противника. B этих боях уничтожено до четырехсот гитлеровцев. Огнем нашей артиллерии подбито шесть орудий, уничтожено двенадцать автомашин с грузами и взорвано два склада с боеприпасами.

— Крушите их склады, ребята! — воскликнул Драчёв, до сих пор страдающий, как от осколка в сердце, после уничтожения и захвата врагом немыслимого количества наших складов в сорок первом и сорок втором годах. Он так разволновался, что вскочил из-за стола и поспешил помогать жене в варке пельменей. А громкоговоритель продолжал радовать:

— Партизанский отряд имени Котовского, действующий в Витебской области, организовал крушение воинского эшелона противника. Разбит паровоз, и взорвано десять вагонов с боеприпасами. Другой отряд витебских партизан за два месяца пустил под откос двадцать один немецкий эшелон. Уничтожены и повреждены двадцать один паровоз и двести пятьдесят вагонов с вражескими солдатами, вооружением и техникой. Под обломками разбитых вагонов погибло свыше трехсот гитлеровцев.

— Встает оккупированная Белоруссия! — ликовал главный интендант. — Молодцы ребята-белорусы! — Он наполнил кастрюлю водой, поставил ее на плиту и зажег конфорку. Стал помогать жене откалывать смерзшиеся пельмени друг от друга. — Везде запылает земля под ногами гнилой фашистской нечисти. Прощайте, унылые сорок первый и сорок второй. Впереди у нас радостные годы. Я это как никогда чувствую. Помнишь, мать, я рассказывал тебе про книжку Гроссер-Кошкина? Там была последняя глава, которую я в юности не очень понимал: нужно уметь посылать мысленную телеграмму в небо, а из космоса получать магическую энергию. Я не понимал, как это отбивать телеграммы в небеса. И лишь во время этой войны понял и научился. Ты не поверишь, но у меня словно телефонная связь с космосом, и мне оттуда приходят сообщения, что мы победим под Сталинградом, а в следующем году будет еще одна битва, после которой мы будем гнать и гнать фрицев, разгромим их в Белоруссии, на Украине, потом в Европе. И дойдем до Берлина. Какое до Берлина — до Парижа!

— Ну, ты, отец, развоевался! — засмеялась Мария Павловна, глядя на то, как со дна кастрюли начинают подниматься первые робкие пузырьки.

— Не веришь?

— Верю. Только тебе и верю.

— Что-что? — прислушался Павел Иванович к голосу Левитана. — Слыхала?

— Французские свободные стрелки предпринимают активные дейст-вия против немецких оккупантов, — говорил Левитан. — Подвижные отряды стрелков оперируют на шоссейных дорогах. За две недели французские патриоты, действующие на трассе Париж — Невер, сожгли двадцать восемь грузовых и легковых машин, истребили восемьдесят пять немецких солдат и офицеров. Близ Марселя патриоты взорвали большой склад с боеприпасами и сожгли склад горючего.

— Как только я произнес заветное слово «Париж»! — ликовал новоиспеченный генерал-лейтенант. — Я Париж от немца спас, я помню каждую проселочную дорогу от Реймса до Парижа. Я там свои следы оставил, и вот теперь они прорастают. Трасса Париж — Невер! Прекрасно помню эту трассу. К северу от нашего лагеря в Ля-Куртин. Вот так Клермон-Ферран, а вот так Невер, и от Невера вверх до Парижа. А в Париже я и не побывал. Может, теперь побываем?

— Ты как будто бокал шампанского выпил, — засмеялась генеральша.

— Я во Франции шампанское пил. И после него пел. А что я пел? «Марсельезу», что же еще! — И Павел Иванович громко запел: — Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrivé!

Тотчас на кухню прибежали девочки и подхватили:

— Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног.

— Это да, отречемся и отряхнем, — сказал отец. — Но по-французски там более подходит к текущему моменту: «Вперед, дети Отчизны, день славы наступает!» Это, конечно, не Чайковский, но и не Вагнер. А Вагнера мы в наступающем Новом году будем щипать так, что перья полетят.

— Давайте танцевать! — воскликнула Ната и скакнула в гостиную комнату к патефону с пластинками, схватила первую попавшуюся, и зазвучал джаз-оркестр Цфасмана про юнгу Джима.

Вода в кастрюле еще только начинала закипать, и все устремились туда, где место главного занял теперь патефон с вертящейся на нем пластинкой Апрелевского завода, что конечно же дало генерал-лейтенанту повод снова заговорить о французах, которых в сорок первом во время битвы за Москву как раз уничтожили под Апрелевкой.

— А теперь они за нас воевать будут.

— Давайте забудем про войну! — предложила Ната, вытанцовывая фокстрот.

Геля тоже старалась так же ярко танцевать, а Мария Павловна со смехом поначалу изображала из себя достопочтенную матрону и в танце двигалась без резких движений, но понемногу и она входила в раж.

— Отец, а ты что стоишь, как памятник всему интендантскому ведомству?

— Я лучше что-нибудь помедленнее.

— Старик, что ли?

— Эх, кавалеров не хватает! — воскликнула студентка.

— Сейчас Туполевы прилетят, — сказал отец и отправился в прихожую посмотреть, как там обувь.

Конечно же зимние Машины боты разругались: правый стоял на коврике возле двери, а левый кверху подошвой валялся в отдалении с весьма обиженным видом. Главный интендант Красной армии поднял его и поставил рядом с правым, а для острастки к ним приставил мыски к мыскам свои хромовые сапоги, начищенные до блеска и имеющие весьма строгий вид. Смотрите у меня!

С Туполевым у них не прервалось знакомство, переросло в дружбу, правда, пока только эпистолярную. Конструкторское бюро Андрея Николаевича располагалось в Омске, в помещениях Иртышского пароходства, там же в Омске на базе автосборочного завода построили секретный завод номер 166, на нем весь прошедший год производили столь необходимые для войны пикирующие бомбардировщики, называемые либо по аббревиатуре Андрея Николаевича АНТ-58, либо по его сокращенной фамилии Ту-2, что получило гораздо большее распространение. А в документах самолет имел секретное обозначение 103В.

В заветном для семьи Драчёвых городе, где переплелись судьбы Павла Ивановича и Марии Павловны, великий авиаконструктор проживал с женой Юлией, дочерью, зятем и сыном. Письма от него приходили раз в две недели, на обратном адресе значилось: «Омск, просп. Маркса, д. 33, кв. 1, архангел Андрей». В ответ Драчёв отправлял письма с адресом: «Москва, ул. 4-я Тверская-Ямская, д. 10, кв. 8, архангел Павел». Осенью, примерно тогда же, когда вернулись из Новосибирска жена и дочери, раздался телефонный звонок и в трубке зазвучал знакомый голос:

— Архангел Павел? А это архангел Андрей. А я уже в Москву перебрался на жительство.

Драчёв находился в курсе всего, что происходило в оборонной промышленности, и в частности в авиационной, где вокруг пикирующего бомбардировщика творилось нечто досадное и загадочное. В Омске наладили его производство и выпустили около восьмидесяти самолетов, но после перевода в Москву, на 156-й завод, серийное производство великолепной машины внезапно свернули и перешли на выпуск истребителей Як-7. При встрече архангел Андрей бушевал и готов был взорваться от негодования. Уверял, что сможет убедить Сталина в ошибочности такого решения, да вот аудиенцию у Верховного главнокомандующего Туполеву никак не давали. Драчёв несколько раз обращался по этому поводу к Хрулёву, но тот отвечал уклончиво: «Всему свое время».

Да и все было не так просто. С пикировщиком Туполева продолжал соперничать самолет его ученика Владимира Петлякова Пе-2, в просторечии «пешка». Он оставался манёвреннее, в чем превосходил «Штуку» — главный немецкий пикирующий бомбардировщик фирмы «Юнкерс», в русском народе называемый лаптёжником, поскольку у него не убирались шасси и из-под крыльев торчали ноги с колесами, сверху покрытыми защитными крыльями, издалека напоминающими лапти. Лаптёжник показывал наибольшую точность вертикального бомбометания, но имел малую скорость, из-за чего его часто сбивали. Пешка же развивала такую скорость, что могла уйти от вражеских истребителей. Но она не обеспечивала такой точности и могла брать бомбы не больше полутора тонн весом. Туполевская «тушка» Т-2 сочетала в себе все лучшие качества: скорость, высоту, манёвренность, точность бомбометания и могла взять бомб на три тонны. Но оставалась проблема с моторами: поставленные на тушку, они часто выходили из строя. В марте 1941 года Петляков за свои самолеты получил первую Сталинскую премию, а его учитель встречал войну в шарашке, продолжая усовершенствовать свое детище, пытаясь доказать необходимость перехода от пешек к тушкам. Пешки производились в Казани, и, когда приняли решение начать производство тушек, Петляков в начале января 1942-го вознамерился лететь к Сталину и лично доказывать, что переходить от пешек к тушкам слишком рано. Он вылетел на только что сошедшей с конвейера пешке, и она потерпела катастрофу, убив своего же создателя. Весь год потом одновременно производились: в Казани — пешки, в Омске — тушки, и весь год они соперничали между собой и с немецкими лаптёжниками. И вдруг новое постановление: нам хватает Пе-2, а Ту-2 еще необходимо дорабатывать. Во все это по мере сил и времени Драчёв пытался вникнуть, но до сих пор не определился, на чьей он стороне. Вроде бы и архангел Андрей прав, защищая свое детище, но и нарком авиационной промышленности Шахурин не дурак, а уж тем более Сталин.

Только Павел Иванович помирил боты и приставил к ним стражу, как ворвался дверной звонок, а ведь не прошло и трех минут с тех пор, как он сказал, что сейчас Туполевы прилетят. Двери настежь, встречай, восьмая квартира, желанных гостей:

— С Новым годом! С наступающим!

— Архангел Павел, дай я тебя расцелую! Чичиков, брат, безешку!

— Знакомьтесь, это моя драгоценнейшая супруга Мария Павловна, а это наши драгоценнейшие Геля и Наташа.

— Красавицы! — воскликнул Туполев. — Все три как цветы в саду! Дайте я вас тоже расцелую. Хоть мы и впервые видимся, но ваш глава семейства только и говорил о вас, когда мы вместе прохлаждались в Архангельском. А это моя Юлия Николаевна, но не сестра, просто отчества одинаковые, жена. Сын Алешка, дочь, тоже Юлия, а это ее муж Володя. Все хорошие, можно не бояться, не укусят.

Сразу дом наполнился весельем и гвалтом, Ната и Геля встречали гостей громкими голосами, стремясь сразу же одарить их новогодним настроением, а те и не сопротивлялись, особенно Юля с Володей, в отличие от Алексея, державшегося нарочито по-взрослому, чинно и благородно, но с этим сразу взялась бороться «Рио-Рита», Гранады наилучшая сеньорита, и семнадцатилетний юноша, уже по-детски смеясь, закружился по гостиной в танце с десятиклассницей.

Несмотря на столь юный возраст, Алексей Андреевич уже работал конструктором на заводе в Омске, а затем и в Москве, выказывал преемственность, разработал хвостовую деревянную законцовку отцовского пикирующего бомбардировщика, которую сразу же стали охотно производить ради экономии металла.

Дочь Юлия училась на врача, а ее муж Владимир Михайлович Вуль тоже работал конструктором на 166-м авиазаводе, а теперь в Москве — в ОКБ у своего тестя, и архангел Андрей прочил его на место своего заместителя.

После озорной «Рио-Риты» утомленное солнце стало нежно прощаться с морем, по гостиной кружились пары: супруги Драчёвы, супруги Туполевы, молодые супруги Вуль, Алексея не отпускала Геля, и Наташа шмыгнула на диван с обиженным личиком — ну и пусть! Но Алексей, танцуя с ее сестрой, то и дело поглядывал на студентку главного архитектурного вуза, который потихоньку начал переселяться в Москву из ташкентской эвакуации, пока еще на правах филиала, но после провала немецкого наступления под Сталинградом уже ни у кого не оставалось сомнений, что с сентября следующего года занятия начнутся по полной программе.

Близилась полночь, а вместе с ней легкое разочарование: почему не Сталин, почему Калинин?! Потому что он председатель Президиума Верховного Совета, высшего органа власти в СССР. Но все знают, что сейчас полнота власти в руках Государственного комитета обороны, а им руководит Сталин, а значит, он и фактически, и юридически хозяин государства. Не хочу Калинина, хочу Сталина! Девочки, ваши хотелки оставьте при себе. Поздравление читает Калинин, значит, слушаем Михаила Ивановича. Куранты! Куранты! Срочно открываем шампанское! Цимлянское игристое, еще довоенное. Чур, не проливать, всего две бутылки. Загадываем желания, по одному на каждый удар кремлевских часов. А у меня никогда не сбываются. А зато у меня всегда. Отец, хотя бы глоток. Да можно, можно, пой себе потом хоть Мефистофеля. Хотя нет, лучше «Славься, славься!». Все, чокаемся, ура! Пусть этот год станет годом победы! А в сорок четвертом — на Берлин! А в сорок пятом — на Париж, его тоже возьмем! Ура! «Интернационал»! Поем «Интернационал»! Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов. Алексей, вы что, слов не знаете? Знает, знает, он просто на тебя засмотрелся, как ты смешно поешь, важная такая. Это есть наш последний и решительный бой, с «Интернационалом» воспрянет род людской. А я, представляете, в детстве думала, не род, а рот. Он же голодный, вот и воспрянет. Ура, «Марш цветов»! Ура, Чайковский! Да здравствует Чайковский, побеждающий Вагнера! Садимся, садимся, я сейчас пельмени несу. Мы их, представляете, триста тридцать три штуки налепили, плюс одна с сюрпризом. Сколько нас? Девять? Триста тридцать четыре разделить на девять — сколько получится? Отец, ты у нас счетная машина. По тридцать семь на человека. И один в остатке. Значит, одному кому-то положить тридцать восемь. Да у меня в кастрюлю не все поместились, сначала по двадцать штук каждому. Объедимся! Не объедитесь, вы еще не представляете, что такое пельмени в исполнении моей жены. Сколько ни свари, все съедаются. Слушайте, архангелы, у меня же одна бутылочка еще с сорок первого года припрятана, в американском посольстве подарили, виски сорта «Джим Бин», кукурузно-зерновой бурбон, штат Кентукки, та еще история, сейчас принесу! А в Архангельское можно будет летом всем вместе поехать? Товарищ главный интендант, раздобудете на всю нашу ораву путевки в Архангельское на май месяц? Раздобуду. Уж постарайтесь, голубчик, а то мы с вами архангелы, а все остальные просто ангелы. Ну и хорошо, должна же быть иерархия. Не должна, не должна! Вот у нас в стране какая иерархия? Кто во главе государства? Сталин. Это понятно, а какая у него официальная должность? Я когда была маленькая, его называли генеральным секретарем. Эта должность упразднена в тридцать четвертом. Смешная ты, Гелька! Ну а кто считается главой государства? По конституции Калинин, председатель Верховного Совета. У нас же Страна Советов. Но все знают, что фактически глава государства Сталин. Председатель Совета народных комиссаров, Верховный главнокомандующий, председатель ГКО, нарком обороны. Вот я и говорю, что путаница какая-то, по конституции одно, а фактически другое. Фактически руководитель государства Сталин, и, когда он умрет, придется кого-то назначать на должность Сталина. Нет, друзья, Сталина не назначают, Сталиным становятся. Так, внимание, все споры стихают, и в данный момент у нас во главе государства назначаются и становятся пельмени! Я их боюсь! Какие они дымящиеся, еще цапнут. Не цапнут, не бойтесь. Сметаны маловато, но предлагается тертый хрен, уксус, сливочное масло, давленый чеснок в прованском масле. Позвольте, я первым попробую, на правах самого старого. Тоже мне старик нашелся в пятьдесят четыре года. Мужчина в самом расцвете лет. Смешно, я тут читала статью о возрасте литературных персонажей... Старику Каренину было не больше пятидесяти, как моему мужу, а гляньте на него, он что, старик? Старик, старик, танцевать не хотел! Тихо вы, Андрей Николаевич первую пельменю... Ну что? Простите, Мария Павловна, как, вы говорите, называется это блюдо? Пельмени? О нет, дорогая, это не пельмени! А что не так? Это блюдо называется «Пикирующий бомбардировщик». Его бомба точно попадает в мой желудок и там взрывается. Марья Пална, бесподобно! Это вы еще мамин «Танец живота» не пробовали. Вот кончится война, заживем еще лучше, Маруся вас непременно угостит «Танцем живота». Интригующе! Что это за танец такой? Пока секрет. Но когда разгромим фрицев, она непременно «Танец живота» испечет. А пока насладимся пельменями, они невероятно вкусны. Под них надо водочки или кукурузную кентукку, вот так, отлично, за то, чтобы в новом году наша Красная армия била по врагу так же точно, как эти пельмени по желудку! Ура! Продолжим бомбометание! Боже, как вкусно, я тоже умею пельмени, но это... Поделитесь рецептом? Алёшка, не зевай, срочно выбирай одну из дочек, хочу, чтобы твоя теща всегда нас так угощала. Я согласна. А что это ты, Гелька, согласна? Тебе что, сделали предложение? Не смущайте моего брата, он и так уже красный сидит. Это он от пельменей. Ничего не от пельменей, напали на бедного мальчика. Нашли мальчика, еще один литературный персонаж, этот мальчик такую хвостовую законцовку моему Ту-два спроектировал, что все ахнули, далеко пойдет. Геля, Ната, не теряйтесь, жених завидный. Новый год, радость, встречаем его с победой. Да, братцы, получили фрицы по зубам. Сейчас самое время их бить точными бомбометаниями, а эти му... мухоморы, мужланы, дубины стоеросовые отменили серийный выпуск... Андрюша, миленький, давай не сегодня об этом. Об этом надо и сегодня, и завтра, и кричать на всю Вселенную. Все равно что во время поединка с Гектором у Ахилла отнять копье Патрокла, или чье там у него было копье? Идиотизм какой-то, достоевщина, бред! И ведь он подмахнул убийственную бумагу не глядя, этот ваш, которых не назначают, а становятся. Я второй месяц добиваюсь аудиенции, но кто только не шастает в августейший кабинет, какая только сволочь не удостаивается... Я, например, осенью целых два раза приглашался. Так вот вы и заступитесь за мое боевое копье! Ведь «пике» и переводится с французкого как «копье, пика». Обещаю, если только еще раз встречусь лично, буду говорить об этом. А то этот ваш Хрулёв мямля. Ладно, я вашему обещанию верю. Архангел Павел, голубчик, ну-с, а какие чудеса в вашем ведомстве? Откройте военные тайны. Какие чудеса?.. Войлочные юрты, к примеру. Войлочные юрты? Мы что, переходим на режим Чингисхана? Нет, Володя, на Чингисхана мы не переходим, но разборные войлочные юрты лучше любых палаток, которые имелись у нас. Я еще в Монголии это приметил и потом просил Чойбалсана, чтобы он прислал. Которого наша Ната Колбасаном назвала. Как-как? Колбасаном?! Стыдно вспоминать, взрослая девочка, и так оговориться! Был бы я писатель, обязательно написал бы книгу «Атаман Колбасан». А смотрите, Чойбалсан, Чингисхан — похоже. Похоже, да не одно и то же. В ноябре маршал Чойбалсан столько всего нам прислал, боюсь, самим-то монголам осталось что-нибудь? Двести тридцать шесть вагонов в сопровождении сорока монгольских делегатов, включая моего старого знакомца Дашдорджийна Даваа, золотого человека. Сотни тонн мяса, варенье, молоко, сливочное масло, зимняя одежда, шапки, кожаные пальто, плащи, солдатские сапоги, сёдла, больничная и рабочая обувь. И войлочные юрты. Точнее, воинские палатки по образцу юрт. Великолепнейшая вещь, я вам скажу! Хотя, конечно, на передовой вместо палаток всюду землянки используются. Плесните еще бурбончика. Выпьем за Чингисхана, вернувшегося к нам в образе Чойбалсана, не завоевателем, а другом! Алёша, а вам уже достаточно. Чего это мне достаточно? Когда еще американским виски угостят! Ната, нельзя мужчину так грубо останавливать, учись это делать мягко. Ой, что это?! Горю! У меня пельмень не с мясом, а с чем-то чертовским, у меня рот людской горит, дайте срочно запить. Ё-о-озеф Геббельс! Я даже чуть не матюкнулся. Андрей Николаевич, поздравляем, это счастливая пельменя, и она вам досталась. А значит, вы в новом году будете самый счастливый. Если сейчас не умру. Пи-и-занская башня! Это что? Грузинский жгучий перчик? Ну, вы меня подбили, как «юнкерс»! Дымлюсь и падаю. Еще лимонаду, пожалуйста. Все, проходит. Ну вы и бомбочку подложили! Да не волнуйся, Юлечка, мое сердце и не такие перцы выдерживало от руководителей государства, привыкло. Аж слезы... Прошло, не горит больше. Дайте главному интенданту рассказать, а то мы его не дослушали. Павел Иванович, так что еще новенького? Новенького... Открою военную тайну, но она не такая уж и тайна. Хотя лучше, наверное, никому. Да не томите вы, раз уж начали! Новую форму разработали в недрах нашего ГИУ. С погонами. С погонами?! Не может быть! Может. Хоть мы белопогонников без погон били, но принято решение, что фрица будем драть и гнать, имея на плечах погоны. Вот это да! А мне нравятся мужчины в погонах. Есть что-то рыцарское. А как же я, Юля, у меня ведь нет погон? Будут. У меня тост: давайте за то, чтобы в сорок третьем мы били проклятого врага при погонах! А тарелки-то пустые, погодите, не пейте, сейчас второй эшелон пельменей прибудет. А мы под сырок. Надо же, настоящий английский чеддер? Ну-с, чем еще похвастаетесь? Чем похвастаюсь... План по укомплектованию лилипутами выполнили. Кем-кем? Лилипутами? А вы не знаете, что такое лилипуты? Темные вы люди! Пожалуй, пойду помогу принести. Внимание! Торжественный выход второго эшелона! Да здравствует второй эшелон пельменей! Они тоже «Танец живота», у меня в животе так и танцуют. Еще водочки по чуть-чуть! Эх, хорошо пошла! Славься, славься, ты Русь моя! О, отец в оперного певца перерождается. Был отец, а стал певец. Славься, ты Русская наша земля! Только это уже не Чайковский, а Глинка. В обработке Макарова. Поддержим нашего вокалиста. Стоя, стоя! Да будет во веки веков сильна любимая наша родная страна! Алёшка, ты тоже пой! Славься, славься из рода в род, славься, великий наш русский народ! Врагов, посягнувших на край родной, сражай беспощадно могучей рукой!