Альпийские снега

Глава двадцать первая Главный интендант РККА

В предпоследний вечер перед возвращением в Москву стало совсем невыносимо. Самочувствие прекрасное, давление почти в норме — сто сорок на девяносто, надоели эти бассейны, пиявки, процедуры, прогулки, разговоры. А главное, стыдно: в ста километрах на западе гремят бои, гибнут сотни людей ежедневно, а ты сидишь тут, развлекаешься. Вроде как бы и не виноват, а чувствуешь, что виноват.

Еще этот странный и неожиданный арест человека, которого они все втроем дружно возненавидели, считали провокатором. А кто он на самом деле, так и неясно осталось. То ли жалеть его, то ли не жалеть, то ли помнить, то ли забыть. Уж очень он как-то умело выводил всех на разговоры, за которые спокойно можно арестовывать, будто гипнотизировал, и все весьма неосмотрительно откровенничали. И как еще его арест отзовется на их судьбах?..

В последнюю ночь не спалось. То и дело посматривал на фотокарточку из уже далекого 1929 года — жена, девочки...

Тот год начинался с небывалых морозов. Доходило до минус сорока четырех, и лишь приезжие из Якутии имели право снисходительно реагировать на жалобы новосибирцев. При такой температуре город окутывали густые туманы, десять шагов отойдешь от человека, и его уже не видно. Сплошное развлечение! И когда в Новосибирск с инспекцией прибыл помощник главкома РККА по кавалерии легендарный командарм Будённый, он с шутливой укоризной проскрипел:

— Ну и прием вы мне тут устроили! Все недостатки свои затуманили? Ничего, Будённый все и в тумане увидит.

Среди тех, кто сопровождал всенародного любимца во время его инспекции, находился конечно же и начальник снабжения СибВО Павел Драчёв. Показывал обустройство казарм, обеспечение лошадей и кавалеристов всем необходимым обмундированием и упряжью, отчитывался о провианте и кормах. Особенно отметил полную укомплектованность военнослужащих буденовками.

Идею таких шлемов, изначально названных богатырками, подкинул художник Борис Кустодиев, а разработал эскиз другой художник — Михаил Езучевский, по образцу ерихонки — русского старинного шлема. Он же нарисовал эскизы гимнастерок и шинелей с разговорами, по подобию стрелецких кафтанов. Слово «богатырка» сменило другое — «фрунзевка», а потом «фрунзевку» оттеснила «буденовка».

— Извольте видеть, — показывал Драчёв буденовки на складе, — суконная красная звезда, отмененная три года назад, нами полностью на всех шлемах восстановлена в соответствии с приказом от третьего сентября позапрошлого года.

— Ты что, даты приказов помнишь? — удивился легендарный командарм.

— Служба такая, — пожал плечами интендант. — Приходится все запоминать. А запоминание развивает умственную деятельность.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался Семен Михайлович.

— Через двадцать дней тридцать два стукнет, — ответил Драчёв.

— В Гражданской воевал?

— Прошел весь боевой путь тридцатой стрелковой дивизии от Кунгура до Иркутска.

— Орденов сколько?

— Никаких наград пока не имею, товарищ командарм. — И Павел Иванович смутился.

— Хо-го! — гоготнул Будённый и сверкнул двумя орденами Красного Знамени. — Я в твои годы на Германской уже два полных Георгиевских банта отхватил. Эх, умственный деятель... Знаешь, что за банты такие?

— Разумеется, товарищ командарм, четыре солдатских Георгиевских креста это и есть бант, — браво ответил Драчёв, но в душу к нему заглянуло сомнение: насколько помнится, Будённый родился в области Войска Донского в 1883-м, тридцать один год ему исполнился в 1914 году, а стало быть, не мог он так сразу два банта отхватить. Хотя, кажется, он еще в Русско-японской участвовал... Но и там он не мог два банта. Врет и не краснеет! Вот такими брехунами донских казаков и Шолохов показывает.

Потом Семен Михайлович побывал на занятиях кавалеристов и высказал недовольство новому командующему войсками СибВО Куйбышеву, брату председателя Высшего совета народного хозяйства СССР:

— Выправка не та, не та! Или тоже хотите танками воевать? Без кавалерии? Шиш вам! Никакой танк не заменит лошадку.

Потом Будённый два часа толкал речь о курсе партии на индустриализацию и коллективизацию, об усилении и укреплении боевой мощи Красной армии. И снова упрекнул:

— Многие ошибочно полагают, что железный танк заменит живого коня. Шиш им всем с маслом! С древнейших времен лошадь воюет вместе с человеком. И всегда будет воевать. А у вас тут выправка не на высшем уровне.

Но уже после торжественного ужина легендарный командарм, намахнув десяток стаканчиков, потеплел и даже согласился сыграть на гармони, коей владел виртуозно. В первую очередь он заиграл знаменитую песню Николаевского кавалерийского училища «Едут, поют юнкера гвардейской школы», но играл без слов, потому что там было за матушку Россию, за русского царя. Лезгинку тоже сыграл без слов. Но когда заиграл «Барыню», тут из него каких только искр не посыпалось!

Нет, пересказать жене продолжение проделок барыни Павел Иванович, вернувшись домой, не мог. Зато поделился мнением легендарного командарма о «Тихом Доне».

— Ну что, умственный деятель, ты так сможешь? — подмигнув Драчёву, подбоченился Будённый, закончив играть и петь, подкручивая пышные черные усищи.

— Это виртуозно! — с искренним восхищением по поводу игры на гармони выдохнул начальник снабжения Сибирского военного округа.

— То-то же, садись, выпьем за твои склады с буденовками! — И Семен Михайлович усадил Павла Ивановича рядом с собой за стол.

— Рад бы, да не пью, — вздохнул Драчёв.

— Как это? — удивился усач.

— Разом теряю голову и такое вытворяю, что хоть святых выноси.

— Разом голову теряла и такое вытворяла! — тотчас запел Будённый. — Барыня, барыня, сударыня барыня. А ну-ка, покажи, какое такое ты вытворяешь?

— А как мне потом подчиненными командовать?

— М-да... Не получится номер. Как-нибудь, если встретимся без твоих подчиненных, покажешь?

— Если встретимся без подчиненных, так и быть.

— Тебе жирку поднабрать, а то худющий весь. С жирком меньше пьянеть будешь.

— Да нет, врачи говорят, это бибиторная инсания, такая особенность организма. Болезнь, но безопасная. Не пей, и будешь спасен.

— Жалко тебя, — искренне посочувствовал Семен Михайлович.

— Спасибо, но не за что жалеть, — не согласился Павел Иванович. — И денег на водку не надо тратить. Вы лучше скажите, товарищ командарм, каково ваше мнение о книге Шолохова «Тихий Дон»?

— Отличная книга! — не моргнув глазом ответил Будённый. — Сталин первым прочитал и мне посоветовал, как донскому казаку.

— А не кажется ли вам, что Шолохов показывает ваших донских казаков излишне жестокими?

— А какие же они? Э, брат, ты еще, видать, не знаешь этих засранцев! Для них человека шашкой надвое развалить — что тебе комара прихлопнуть. А врать горазды, что ты! — Он зашептал ему на ухо: — Я ведь тебе тоже наврал про два банта. В твоем возрасте у меня еще ни одного не было.

— Да я знаю, — засмеялся Драчёв. — Когда Германская началась, вам, как мне сейчас, тридцать один было. А вы Георгиевские банты только на Германской получали.

— Ишь ты, подсчитал, гляньте на него!

— Работа такая.

— Молодец, Павлик, далеко пойдешь. Человек не должен быть дураком.

— Особенно интендант, иначе все кому не лень обманывать станут.

— Ну, быть тебе в орденах!

— Спасибо, товарищ командарм, за пожелание.

— А хочешь, еще кое-что скажу тебе по секрету? — Семен Михайлович наклонился к уху Павла Ивановича и совершил неожиданное признание: — А ведь Гришку Мелехова ваш Шолохов с меня изобразил. Но об этом никому. Даже жене. Только Сталину, если спросит. Клянешься?

— Клянусь.

Уехал, оставив о себе дивное воспоминание, Будённый, вскоре за ним следом исчезли мороз и туман, а Новосибирск, стряхнув с себя суровую зиму, продолжал развиваться, украсился табличками с наименованием улиц и нумерацией домов, по Красному проспекту стали сносить ветхие деревянные лачуги, вместо них будет разбит Первомайский сквер, а к самому Первомаю случился двойной праздник — помимо дня солидарности трудящихся всей земли, наконец-то заработал водопровод! Сто сорок домов подключили к системе водоснабжения, включая и дом, в котором жили Драчёвы.

Неописуемая радость! Открываешь кран, и тебя от души приветствует чистая струя, и не нужно тащиться к колодцу или ждать, когда прозвучит призывный клич:

— Вода! Воды-ы-ы! Водич-ч-чка! Чистейшая ключ-ч-чевая!

А когда он раздавался, то отныне смеялись:

— Ксан Ксаныч! Ты уходишь в прошлое!

Но иногда жалели старика, покупали у него ведерко той, доводопроводной воды, отличавшейся каким-то особенным, чудесным вкусом. Да и из крана водичка не круглые сутки бежала, в первый год полчаса утром и полчаса вечером, тоже следи, когда в кране начнет фыркать и плеваться, и успевай вовремя набрать. К тому же иной раз шла ржавая, пока систему как следует не наладили. Но все равно до чего ж хорошо! Помимо водоснабжения полутора сотен домов на других улицах появились водопроводные колонки, где, к неудовольствию Ксан Ксаныча, можно было набирать воду по талонам.

Люди жили, ощущая, что прогресс не стоит на месте, каждый день приносит что-то новое, по крупицам превращающее жизнь советского человека в нечто все более и более цивилизованное. В новосибирской типографии Сибрайсоюза вышла книга «Завоевание межпланетных пространств», рассказывающая о том, как в ближайшем будущем люди станут способны летать в космос. Книгу расхватали, понять огромное количество формул и вычислений читатель не мог, но, когда в кинотеатре Дома Красной армии ее автор Юрий Кондратюк читал лекцию, в зрительном зале все сидели друг у друга на головах и жадно слушали этого человека с горящим, полубезумным взглядом смоляных глаз.

Этот кинотеатр тоже открылся в 1929 году. Зал — гордость новосибирцев! — аж на шестьсот шестьдесят мест, билеты от пятнадцати до сорока копеек. В полуподвале — буфет. Хочешь — удовлетворяйся холодными и горячими закусками, хочешь — закажи себе полноценный ужин. Лет пять назад о подобном даже и не мечтали.

Павел и Мария конечно же вместе со всеми ходили послушать пламенного пропагандиста космонавтики и тоже не понимали всех его выкладок и формул, но осознавали главное: впереди у Советской страны еще и такое — космическое будущее.

В Бугринской роще на средства, собранные молодежными организациями, открылась станция юных натуралистов. В июле прошел первый городской слет пионеров. В августе стали отмечать Всесоюзный день индустриализации и основали Сибирский химический политехникум, начало работать Новосибирское бюро погоды. Осенью при Институте народного хозяйства открылась Новосибирская краевая научная библиотека. Организована артель «Симфония», производящая балалайки, гитары, мандолины, баяны, гармони, аккордеоны. Появилась своя городская студия «Кино-Сибирь» — будем собственное кино снимать! И вскоре вышел первый номер киножурнала «Сибирь на экране». Оперетта отделилась от Сибгосоперы и нашла свое пристанище в новом театре. Открылся Институт народного хозяйства со своим общежитием и двумя клубами — «Юный ленинец» и «Деловой клуб». На месте бывшей часовни поставили сначала памятник рабочему, а затем — скульптуру Сталина. Открылась первая Центральная поликлиника. Расширялся автопарк города, появлялись новые автобусные маршруты, все чаще по улицам сновали такси.

Блаженное время! Вставая утром, гадали, какое новшество придет в их жизнь сегодня. Бежали к настенному численнику смотреть, какой нынче памятный день. Боролись с пережитками прошлого, особенно с пьянством. Страшно сказать: ежедневно Новосибирск выпивал пять тысяч литров молока, а водки и пива — в пятнадцать раз больше! И все равно — наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, мы беззаветные герои все, и вся-то наша жизнь есть борьба!

— Ну, поехали отсюда, — сказал Павел Иванович жене и дочкам, сгребая с полки фотографию 1929 года, с которой прожил две недели в Архангельском, все-таки приложился к карточке губами, будто к иконе, и спрятал в тонкий отсек чемодана.

У подъезда главного корпуса попрощался с друзьями:

— Ну, архангелы, я сегодня, вы завтра. Надеюсь, не навсегда прощаемся.

— Телефоны, адреса имеются, — сказал Туполев. — Наша земная шарашка, она хоть и большая, а маленькая.

— Созвонимся, спишемся, — добавил Фалалеев.

Когда сел в машину, Гаврилыч сразу похвалил:

— Ну, вы как огурчик. Мне бы так отдохнуть.

— Я на излечении был, а не отдыхал, — стыдливо буркнул Драчёв.

— Мне бы тоже подлечиться, — вздохнул Гаврилыч, — да здоров как черт! Все в норме.

Когда подъезжали к Москве, он сообщил:

— Хрулёв велел сразу вас к нему привезти.

— Вот как?

— Какие-то сюрпризы для вас у него.

— Что за сюрпризы?

— Не велено знать.

С этих слов Гаврилыча стало на душе нехорошо. Он принялся напряженно припоминать, о чем мог проболтаться во время душевных расслабленных бесед в Архангельском, какие слова Кунц мог записать в свое досье на него. Помнится, однажды он подловил его, что вермахт в данный момент лучше снабжен, чем Красная армия, благодаря ограблению оккупированных земель. Оно, конечно, соответствует действительности, но зачем было такое выкладывать? Так, что еще? Про то, как резину для лыж добывали. Ну, это совсем пустяки. Про водку уж слишком много наговорил, и что не согласен со Сталиным по поводу необходимости ее выдачи. Это острый момент. Еще что-то он не то говорил, всего не упомнишь. Портреты в газетах, пропитанные несгораемой жидкостью... Проклятый язык!

Уж скорее бы на Гоголевский бульвар да узнать свою участь. А пока только Серебряный бор миновали. Ехали еще минут сорок, а показалось — сутки! Ну, наконец-то величественное здание Наркомата обороны, четыре года назад вознесшееся над Москвой своей красивой башней в стиле ар-деко.

— А вот и наш Повелеваныч, — сказал генерал-лейтенант Хрулёв непонятно каким голосом, приветливым или ироничным.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич, — откликнулся генерал-майор Драчёв, пожимая руку сталинского заместителя по Наркомату обороны. Входя в его кабинет, он взял себя в руки и держался с присущим ему достоинством.

— Что-то вы у нас там заотдыхались.

— Находился на излечении. А я говорил, что пяти дней достаточно. Полностью здоров и готов к дальнейшему несению службы.

— Вижу. Лицо помолодело. Радоновые ванны принимали?

— Увы, нет. Но каждый день бассейн, гирудотерапия, сухие углекислые ванны. Прогулки на свежем воздухе. Беседы с приятными людьми.

— Гирудотерапия это пиявки? Помните, как Степан Астахов, когда узнал, что Аксинья ему изменяет с Гришкой, рвал их у себя с груди и топтал сапогами?

— А одна потом еще у него по сапогу ползла, — усмехнулся Драчёв. — А такого быть не может. Пиявка только в воде подвижна.

— Люди тоже бывают как пиявки. Кровь сосут. Только пользы при этом не приносят.

«Может, перейдем к сюрпризам?» — так и хотелось спросить Павлу Ивановичу. А Хрулёв замолк и загадочно смотрел на него. Некая усмешка сверкала в его глазах, и непонятно, добрая или злая. Он не спеша взял со стола листок бумаги и протянул Драчёву:

— Извольте посмотреть, что тут про вас написано.

Только бы не задрожала рука! Павел Иванович взял бумагу и стал читать:

Заместителю главного интенданта Красной армии

генерал-майору интендантской службы тов. Драчёву П.И.

В связи с убытием главного интенданта Красной армии генерал-майора тов. Давыдова к месту новой службы предлагаю Вам вступить в должность главного интенданта Красной армии и принять дела с 5 марта 1942 года.

Заместитель народного комиссара обороны Союза ССР

генерал-лейтенант интендантской службы Хрулёв.

— Спасибо, Андрей Васильевич, — отмяк Павел Иванович и, хотя знал, какое сегодня число, глянул на календарь: 5 марта.

— Считайте, что вы уже вступили в должность. Отдохнули, выздоровели и — вперед, заре навстречу!

— Служу Советскому Союзу! — отдал честь Драчёв. — Могу быть свободен?

— Нет, не можете, — ответил Хрулёв и снова бросил на нового главного интенданта загадочный взгляд.

«Сейчас скажет: “На вас поступил донос...”» Драчёв внутренне вновь похолодел. Но не может же Хрулёв назначить его и тут же снять с должности!

— Слушаю вас, товарищ заместитель наркома обороны.

— Орденская книжка при вас?

— При мне.

— Прошу сдать ее в отдел кадров.

Павел Иванович с испугом посмотрел на грудь Андрея Васильевича, украшенную орденом Ленина и двумя орденами Красного Знамени. У самого Драчёва грустно покачивалась на красной колодочке единственная награда — серебряная с красной звездой медаль «ХХ лет РККА».

— Не вполне понимаю, — пробормотал он.

— Чтобы вписали туда орден, — сказал Хрулёв, достал из ящика стола коробочку, открывая ее, подошел и стал прикреплять к груди нового главного интенданта орден Красного Знамени.

— Ну, вы сегодня просто сыплете сюрпризами! — радостно выдохнул Павел Иванович. Тотчас вспомнилось, как еще в ноябре прошлого года Давыдов давал на него представление к ордену Ленина, да, видать, не прокатило. И вот теперь...

— По личному распоряжению Сталина, — гордо сообщил Андрей Васильевич. — Он о вас высокого мнения. Говорит, вы хорошо выступили в защиту парада седьмого ноября. Возьмите выписку из орденского указа.

Драчёв взял выписку, мельком увидел: «...за особо значительные заслуги в поддержании высокой боевой готовности войск...» — и уже ждал, что Хрулёв его отпустит, но рано, у начальника Главного управления тыла оказался заготовлен еще один сюрприз.

— Павел Иванович, вы сейчас в Потаповском переулке живете?

— Так точно.

— Получите, пожалуйста, ордер на улучшение жилищных условий.

И еще одна бумага оказалась в руках главного интенданта: 4-я Тверская-Ямская, дом 10, квартира 8.

— Там сейчас три семьи эвакуированных из Калуги проживают, но Калугу мы освободили, скоро они домой вернутся.

— Пусть не спешат. Мне и в Потаповском хорошо.

— В Потаповский других в ближайшее время заселим.

— Да это просто какой-то водопад подарков! — не верил своим глазам Драчёв. — Ей-богу, такого не заслужил! И орден, и ордер.

— Что не заслужили, то дозаслужите, — улыбнулся Хрулёв.

— Я вообще редко дома бываю, из пяти ночей четыре сплю на рабочем месте.

— А вот это отныне запрещено. Нарушение производственной дисциплины.

— Да как же? Я не могу уйти из своего кабинета до тех пор, пока не покинет свой кабинет сами знаете кто.

— Вот когда он покинет свой кабинет, и вы должны домой отправляться. Договорились?

— Так точно.

— Ну а теперь, Повелеваныч, можете наконец приступать к своим новым обязанностям. Впрочем, они же и старые.

Каким же крылатым он летел по ступенькам Наркомата обороны! Назначение и награда вдохнули в него еще больше здоровья, чем две недели в Архангельском. А тут еще и улучшенная квартира с небес свалилась! Несмотря на мартовский морозец, нарочно не стал застегивать шинель, чтобы Гаврилыч первым увидел.

— Ух ты! Павел Иваныч! Поздравляю! С Красным Знаменем вас!

— И я теперь главный интендант.

— Да вы, по сути, уже давно им.

— А теперь и фактически.

В расстегнутой шинели он входил и в свое родное ведомство, вот уже два месяца живущее полноценной жизнью. И все при виде него с орденом на груди сияли улыбками, поздравляли. Войдя в кабинет, он понял, как успел по нему соскучиться, как сроднился с ним в страшные месяцы осени прошлого года. Дойдя до окна, поздоровался с Василием Блаженным. Собор по-прежнему оставался одетым в нелепые защитные фанеры, но Павел Иванович почувствовал исходящий от него слабый ток тепла, незримое приветствие. И от Минина с Пожарским тоже.

Дел в его отсутствие накопилось много, но за время своей службы в здании на Красной площади Повелеваныч собрал сильную команду, способную на некоторый срок обеспечить без него слаженную работу. Продовольствием успешно занимались Белоусов и его заместитель Дмитрий Васильевич Павлов, который стал даже лучше справляться, чем Василий Федотович, и они поменялись — Павлов стал начальником, а Белоусов согласился быть его заместителем. Вещевым снабжением великолепно заведовал Николай Николаевич Карпинский, заменивший Кутузова, который по собственному желанию отправился на Крымский фронт и теперь там распоряжался вещснабом под началом покинувшего свой пост главного интенданта РККА Давыдова.

Кроме них, Драчёв собрал отборный штат сотрудников всех служб: складского хозяйства, технической документации, кадров, финансов, транспорта, инспекции, контрольно-приемного аппарата, контрольно-диспетчерской группы, санитарного хозяйства, производства и строительства, научной лаборатории, технического комитета, сельского хозяйства, питания и хлебопечения, бакалейных товаров, плодов и овощей, мяса и жиров, хлебного фуража, заготовки, лесозаготовки, котлонадзора, планирования лимитов, посудного хозяйства, пожарной охраны, амуниции, экипировки, швейных и обувных машин, изобретательства, юрисдикции, автополка, производственного планирования, весоизмерительных приборов, политической части, обеспечения семей генеральского и офицерского состава... Бухгалтера, машинистки, делопроизводители, коммунальщики, уборщицы, работники столовой... И это только в своем управлении, а еще в управлениях всех фронтов...

Черт ногу сломит! А все это он держал в обширной картотеке, компактно расположенной у него в голове, помнил по фамилии, имени и отчеству всех начальников и их заместителей, знал, кто великолепно справляется со своими обязанностями, а кто просто хорошо, и сотрудникам средних способностей просто не оставалось места в ГИУ, которое подчинялось ему не только де-факто, но отныне и де-юре.

Теперь, после отдыха и лечения в Архангельском, отремонтированная картотека вновь работала как новенькая, не давала сбоев.

А ко всем радостям первых дней марта добавилась еще одна — в распоряжение Драчёва поступил Арбузов, бывший повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, ныне комиссованный по состоянию здоровья. В куйбышевском госпитале ногу ему все-таки ампутировали ниже колена, но что-то пошло не так, и через три недели пришлось делать повторную операцию, теперь уже отрезали по самое колено, боялись, что процесс пойдет еще выше, но к Новому году стало лучше, в конце февраля его выписали с костылями.

Все это время Павел Иванович вел с Василием Артамоновичем переписку, и вот теперь его давний сослуживец по русскому экспедиционному корпусу предстал пред очами главного интенданта Красной армии. Худой и бледный, но в глазах снова играла искорка, а значит, жив Артамоныч и готов встать в свой кулинарный строй.

— Мой дорогой! — растрогался при виде него Драчёв. — Позволь тебя обнять! — Он подошел и обнял старого служаку.

— Поздравляю с новой должностью, товарищ генерал-майор, — тронутый таким приемом, едва не прослезился инвалид. — И с Красным Знаменем. Тебе очень идет орден.

— Да кому ж он не идет? — засмеялся Павел Иванович. — Присаживайся. Как самочувствие?

— Спасибо, отличное. Ногу приделать — и хоть сейчас на фронт.

— Ну, твой фронт отныне здесь. Готов поступить в нашу столовку шеф-поваром? Конечно, столовка для тебя все равно что для коня курятник. Но «Славянский базар», «Яр» и «Эрмитаж» давно закрыты, а «Прагу» предложить не могу, там закрытая столовая НКВД, не мое ведомство.

— Вот так всю жизнь, — усмехнулся Арбузов, — рожден для кулинарных чудес в лучших ресторанах Парижа, а обслуживаю окопников.

— Сажеедов! Помнишь, так во Франции первую бригаду называли?

— Еще бы не помнить!

— Ну, у нас тут не окопы, Красная площадь из окон во всей красе. С продуктами, конечно, швах, но ты-то и из подошвы сапога котлеты «Помпадур» приготовишь. Я, кстати, до сих пор так и не знаю, что это такое.

— «Помпадур»? Из бараньей корейки, вымоченной в соусе бешамель, обвалянной в сухарях, как наши пожарские котлеты, и так далее.

— Давно мечтал изучить все кулинарные тонкости, — снова засмеялся Драчёв, радуясь интересному собеседнику. — А почему корейка корейкой называется? Не думаю, что от Кореи.

— Конечно, не от Кореи, — деловито ответил Василий Артамонович. — Просто это спинная часть баранины, телятины или свинины, по-французски называется «каре». А мы переделали в корейку.

— Тогда и надо писать «карейка», чтобы не возникало путаницы. Если согласен, можешь хоть сегодня выходить на работу, а я задним числом все оформлю. Жить будешь у меня, я пока в двух комнатах, а скоро перееду аж в три комнаты на Тверской-Ямской.

— Красиво живете, товарищ генерал-майор.

— По семье тоскую, — отразил упрек главный интендант. — Жена и дочки в Новосибирске. И неизвестно, когда вернутся из эвакуации.

— Сейчас вся страна разлучена, — строго заметил Арбузов.

— Что так, то так, — вздохнул Драчёв. — Ну что, товарищ шеф-повар, поступаете к нам в ресторан «У Василия»?

— «У Василия»?

— Я имею в виду Василия Блаженного. — Павел Иванович кивнул в сторону окна, за которым вставал самый известный в России собор.

— Деваться некуда, поступаю.

Столовая в управлении с недавних пор располагалась в подвале здания. Павел Иванович лично отвел туда человека на костылях и представил его коллективу:

— Извольте любить и жаловать: Арбузов Василий Артамонович, до революции служил поваром во Франции.

— Ого! — удивился повар Антонов, доселе руководивший столовой.

— Служил в русском экспедиционном корпусе в качестве повара, — поспешил пояснить новоявленный.

— Вместе со мной, — добавил Драчёв. — Герой двух войн. В прошлом году получил множественные ранения, выполняя на фронте особое задание. Отныне поступаете в его полное распоряжение.

Далее заниматься столовой было некогда, и Павел Иванович поспешил к замначальника вещевого управления Тармосину разбираться со сталями для касок.

— Итак, — стал докладывать Тармосин, — по истечении четырех месяцев нам предложено несколько вариантов сталей для замены касок И-1. Испытания проводились сразу на опытно-валовом производстве.

— Я в курсе, — сказал Драчёв. — Из опытной стали огромные партии шлемов шли сразу в войска. В итоге мы имеем сталь И-2, у которой в составе значительно меньшее количество никеля, чем И-1. Пулестойкость хоть немного, но лучше.

— Но при этом, Павел Иванович, производители составили отчет о том, что при штамповке касок из И-2 больше, чем при штамповке из И-1.

— Насколько больше?

— Значительно больше, товарищ главный интендант.

— Это уже хуже.

— Предлагалось испытать и прошли через испытания четырнадцать вариантов марок сталей. Итог один: сталь марки И-1 предпочтительнее. Вот заключение Корюкова.

— Ну, так и надо вернуться к И-1.

— Решение за вами.

— Осенью прошлого года проблема заключалась в том, что сталь И-1 нуждалась в дорогих и дефицитных легирующих добавках, которых тогда не хватало. А теперь они вновь поступают в нужных количествах. Стало быть, ответ простой: И-1.

— И четыре месяца испытаний насмарку?

— А что делать, Филипп Григорьевич? Се ля ви. Давайте я подпишу бумагу.