Альпийские снега

Глава тридцать четвертая На глубине

В северных морях обитает рыба пинагор. По ночам она плавает в пелагических водах, расположенных ниже морской поверхности и выше дна, но весь день, от рассвета до заката, питаясь обитателями дна, пинагор проводит под самой толщей моря.

Все лето и осень второго года Великой войны главный интендант Красной армии жил как пинагор, под тяжелой толщей дел и забот, и лишь по ночам позволял себе немного расслабиться, всплыть ближе к поверхности моря и там отдохнуть.

Вагнер продолжал побеждать Чайковского, и это вызывало болезненную досаду, негодование от несправедливости: почему?! Ведь музыка Чайковского такая легкая, светлая, в основном добрая. И героическая. Вагнер тоже героический, но тяжеловесный, как красивые нагромождения огромных камней, он парит не в чистой лазури, а среди свинцовых туч, и это полет не лебединый, а хищный. «Бьется лебедь средь зыбей, коршун носится над ней», — написал Пушкин точь-в-точь о войне с Германией.

С середины июля новообразованный Сталинградский фронт медленно, но неостановимо двигался в сторону Сталинграда. Переход противника через Дон грозил наступлением на город, носящий имя главного человека Страны Советов, в конце июля издавшего приказ «Ни шагу назад!». Но шагали и шагали, и все назад да назад. Отступали, остервенело сопротивляясь, и это сопротивление требовалось снабжать всем необходимым, кормить, одевать, обувать, тяжелая задача ложилась на плечи тысяч интендантов, и все эти плечи сливались воедино в плечах генерал-майора Драчёва. Он, как глубоководная рыба пинагор, держал на себе тяжелейший груз всей толщи моря бед.

И если композитор Чайковский пока проигрывал композитору Вагнеру, то главный интендант Красной армии Павел Драчёв не имел права проигрывать главному генерал-квартирмейстеру вермахта Эдуарду Вагнеру.

— «Полет валькирий»? «Марш Нибелунгов»? — гневно выдыхал он из себя, встав ненадолго перед венецианским окном. — А хрена не хотите ли?! «Славянский марш»! «Двенадцатый год»! Марш из «Щелкунчика»!

И он снова шел к письменному столу, к телефону, чтобы погружаться в глубину нескончаемых дел. Шофер Сталина Удалов обычно увозил хозяина из Кремля далеко за полночь, иной раз в четыре, в пять утра, а потому и венецианское окно главного интенданта высвечивало Красную площадь ночь напролет. Лишь изредка Палосич уезжал в семь, в восемь вечера, и Повелеваныч мог позволить себе прогулку по Москве до своей 4-й Тверской-Ямской, где его больше не ждал закадычный друг Василий Артамонович. Отбыл повар Арбузов в расположение своей 245-й дивизии 34-й армии и теперь писал с Валдая, что боев никаких нет, лишь мелкие стычки с врагом, что ждут, когда и их армию перебросят на оборону Сталинграда, но мечтать не вредно, и никто их снимать с занятых позиций Лычково — Исаково не собирается, иначе немцы прорвут оборону и могут двинуться на Ленинград с юга или на Москву с севера.

Скучая по жене, дочкам и другу, Павел Иванович утешал себя мыслью: хорошо, что их нет в Москве, потому что ему сейчас не до них. Лишь бы ноги донесли до квартиры, а в квартире — до кровати, чтобы рухнуть и углубиться в сон. А утром проснуться за пять минут до звонка будильника и успеть нажать на его кнопку, прежде чем он огласит тишину тревожной трелью. Угадывать время он научился давным-давно и, просыпаясь, прикидывал: три сорок семь; глянет на будильник — точно или две-три минуты разницы. А уж перед самым подъемом просыпался за минуту, уже внутренне готовый к началу нового дня. Умыться, побриться, одеться и бежать к своему Лобному месту, которое и на Красной площади, и в его кабинете. Хотя он читал, что, вопреки общему представлению, на Лобном месте никого не казнили, с него оглашали указы и приговоры. Оно и логично, ведь евангельское Лобное место — Голгофа, на которой распяли Христа, и если бы здесь тоже казнили, то преступники тем самым приравнивались бы ко Христу.

Он не помнил, что и когда ел, но ел что-то, пил много чая, но не крепкого, потому что крепкий ему запретил Виноградов, называвший его генералом Врачёвым и потому имевший к нему особую симпатию. Не помнил, когда успевал читать письма из Новосибирска и с Валдая, когда успевал отвечать на них. В пелагических глубинах время для пинагора сливалось в нечто сплошное и вязкое, долгое и липкое, из чего никак не возможно выбраться наверх, туда, где сквозь волны светит солнце, играя серебром на чешуйках мелких рыбешек.

То и дело мимо проплывала камбала баба Дора, что-то ворчала, не бережешь себя, касатик, эдак недолго настоящую кондрашку схлопотать, выйди хотя бы по Красной площади прогуляйся, денек-то какой, скоро осень, дожди пойдут, не погуляешь; где хоть этот Калач, покажи мне на карте; вона где, ишь ты, до Сталинграда рукой подать, докуда дошел, сволочуга!

Больше всего хлопот доставляли склады: только перебросишь с одного рубежа на другой, только обоснуешь, так, елки-палки, опять надо перебазировать! Склады... А госпиталя, а квартирное и казарменное размещение, а мастерские по ремонту пришедшего в негодность обмундирования! Да про все, за что ни возьмись, можно сказать: «Больше всего хлопот доставляли». День за днем нет спасения от дел, одолевавших его, как на летнем лугу насекомые одолевают коня. И не отмахнешься. И приходилось решать все и сразу. Только попробуешь составить систему: сегодня — это, завтра — то, послезавтра — третье... Нет! Всё и сразу!

Те же насекомые. Не распорядишься вовремя о пижме, бойцы останутся без важнейшего инсектицида. Нет, конечно, не останутся, потому что работа в ГИУ налажена безукоризненно, но контрольный звоночек никогда не повредит. Еще в армии Александра Македонского использовали высушенную пижму, в цветках которой содержатся природные враги всех мелких ползучих тварей. До революции истолченные цветки называли персидским порошком. В рассказе Чехова «Ночь перед судом»: «Я вспомнил о своей хорошей привычке брать с собою в дорогу персидский порошок». На предвоенной выставке интендантского снабжения, проходившей в апреле 1941 года, как самый эффективный окончательно утвердили к широкому производству порошок из далматской пижмы, которую ошибочно называли ромашкой: мухи дохнут через пятнадцать минут, клопы и тараканы через полтора-два часа...

Сейчас эта выставка вспоминалась как сладкий сон. Что только на ней не показывали! Создавалось впечатление, что к грядущей войне все продумано до микроскопических мелочей, начиная с полупьекс на валенках и сапогах и кончая проволокой для тюкования. «Наше социалистическое хозяйство в состоянии обеспечить бесперебойное поступление живого скота в действующую армию, но для всякого непредвиденного случая на головном складе всегда должен быть некоторый запас замороженного мяса». А каких только разновидностей колбасных изделий не было представлено, каких рыбных полуфабрикатов типа тресковых клипфиксов, каких образцов витаминных препаратов и такого прочего! Казалось, всего в переизбытке, больше, чем нужно, что начнись война, и бойцу Красной армии будет не до сражений с врагом, поскольку ему надо все съесть, выпить, принять в таких количествах, что хватит на сто миллионов военнослужащих.

— Столько всего интересненького, хоть самой становись красноармейцем! — восхищалась Ната.

И никто тогда не знал, что треть из заготовленной интендантами к началу войны продукции будет уничтожена немцами при наступлении и нашими при отступлении, а треть и вовсе достанется врагу ненавистному!

На выставку они ходили всей семьей, только отец в качестве участника Всесоюзного совещания интендантов и финансистов РККА, а мать и дочки — как посетители. Надо же, апрель сорок первого... Как недавно это было — и как давно! Довоенное время все еще хранило тепло, как кровать после того, как из нее убежал на работу твой милый человек. Нате шестнадцать, Геле — пятнадцать исполнилось. В середине лета сорокового года они переехали из Харькова в Москву, в Потаповский переулок. А теперь уже и Потаповский в прошлом.

Когда собирались на выставку, помнится, очень сердился, что жена и дочки невозможно долго копаются: меняют платья, ленты, бусы, то не нравится, это не подходит. Да они вечно такие копуши. Он уже в обмундировании, сапоги сияют, прическа волосок к волоску, одеколоном благоухает, стоит и ждет их. Ждет, ждет, ждет... Никакой дисциплины и собранности!

Но сколько бы он сейчас отдал за то, чтобы снова ждать и ждать, когда они наконец соберутся, договорятся между собой, кто в каком платье, кто из девочек мамину брошку прицепит, а эти туфельки уже натирают, нужны новые, а эти духи нравились, нравились, да вдруг разонравились... Как бы он сейчас любовался своими копушами, как бы целовал их в затылочки, сами по себе пахнущие так, как никакие духи в мире!

Хорошо было, когда он возвращался домой и Арбузов отвлекал его от мыслей о семье. А теперь и Арбузов исчез, и по нему тоже приходится скучать. Как он, бедняга, помнится, жаловался на то, что чешется пятка, а почесать невозможно, потому что пятка у несуществующей ноги, врачи называют это фантомной конечностью. Ноги нет, а кажется, что она есть и либо болит, либо ломит, либо чешется. Павел Иванович удивлялся и никак не мог себе это представить, ведь у него-то конечности в целости и сохранности, и если болят или зудят, они всегда при нем.

Сейчас он согласился бы, чтобы Василий Артамонович пил, курил, ругался, сердился, лишь бы он тоже существовал. Но июль ампутировал его из жизни Драчёва. А что есть тоска по людям, которых сейчас нет рядом, как не фантомная боль?

Павел Иванович сердился на Василия Артамоновича: он, видите ли, не может в тылу отсиживаться, ему вынь да положь передовую! Главному интенданту, может быть, тоже опостылело венецианское окно, перечеркнутое андреевскими крестами, и душа рвется туда, на Сталинградский фронт, чтобы самому на месте увидеть собственными глазами, все проверить, отдать необходимые распоряжения. Но кто его-то отпустит? Хрулёв? Лично Сталин? Удалов? Виноградов? Никто.

Баба Дора и та ни в жизнь не отпустит.

— Ты домой-то хотя бы ходишь? Я как ни приду, ты все на своем посту сидишь как проклятый. Ни дать ни взять Прометей!

— Это точно, Прометей, — смеясь, продолжал работать главный интендант. — О людях забочусь, оттого и прикован.

— В столовую хотя бы спускаешься? Исхудал, родимец.

— Спускаюсь.

— Ну и назови мне хотя бы, какое там нынче меню?

— Дорофея Леонидовна, простите, пожалуйста, но вы меня отвлекаете.

— А ты не так должен сказать, а: «Пошла прочь со своим меню, старая ведьма!» Немец-то, скотина, вона уже до Волги дошел... Ладно, ладно, прости меня, грешную. Работай, сердешный.

А немец и впрямь скотина, дошел-таки до Волги. Причем как — 23 августа при мощной поддержке авиации 16-я танковая дивизия вермахта, преодолев за сутки более пятидесяти километров, ворвалась в Спартановку — северный пригород Сталинграда. А вражеские самолеты совершили массированный налет на город и нанесли сильнейшие разрушения.

Интендантская служба РККА стонала — отныне все требовалось перебросить на левый берег Волги, чтобы потом с огромнейшими трудностями переправлять на правый, а Волга в тех местах тебе не Москва-река, а широкая водная преграда.

«Дорогая Маруся, тут выяснилось, что Гитлер увидел твою фотографию и наступал на Москву с единственной целью отобрать тебя у меня. Но когда наша доблестная Красная армия дала ему отпор, разведка донесла Гитлеру, что ты с девочками в Новосибирске, и он разработал план наступления на южном направлении, чтобы перейти Дон, Волгу, пойти за Урал, в Сибирь и дойти до Новосибирска. Если же вы с девочками сейчас вернетесь из эвакуации, то он снова изменит свои планы и двинется на Москву с юга. Вот почему я прошу тебя повременить с желанием вернуться в Москву до тех пор, пока Красная армия не одержит победу под Сталинградом».

Когда Павел Иванович писал это письмо, уже развернулись бои в самом Сталинграде, вокруг тракторного завода гремело сражение, а в это же время на самом заводе продолжали производить танки, и они выходили в бой прямо из заводских ворот. Точно так же и с артиллерийского завода «Баррикады» снаряды поступали из цехов сразу на передовую. Узнав об этом, Драчёв вспомнил, что он не просто Павел Иванович, а Повелеваныч, и если он написал жене, что Красная армия одержит победу, то так тому и быть. Теперь, когда кто-нибудь в докладе допускал: «Если немцы сумеют переправиться на левый берег Волги», — Драчёв строго останавливал докладчика:

— Не сумеют. Не переправятся. Что вы на меня так смотрите? В Сталинграде враг будет полностью разгромлен. Планы отступления в сторону Казахстана, Астрахани и Саратова останутся нереализованными. Можно сохранить их для истории, но больше они ни для чего не понадобятся.

Как шаман погружает себя в исступленное состояние, чтобы предвидеть будущее, так и главный интендант РККА, с головой уходя под толщу дел, ненадолго выныривал из глубин и видел удивительные вещи: красное знамя, развевающееся над каким-то важнейшим немецким зданием, орден в виде звезды, усыпанной бриллиантами и украшенный надписью «Победа»... Подойдя однажды к венецианскому окну, он на секунду увидел наши войска, марширующие по Красной площади к Мавзолею в новом изящном обмундировании, при погонах, а в руках — склоненные к брусчатке знамена поверженной Германии... Эти видения время от времени вспышками озаряли его воспаленный мозг, но он знал, что это не бред, не наваждение, а проблески грядущей правды.

— Перестаньте мне говорить о потере Сталинграда! — возмутился он, когда начальник Упрвещснаба Карпинский докладывал о том, что с потонувшей баржи удалось извлечь и спасти двести тысяч пар обуви, которые предлагается отправить в астраханский тыл.

— Простите, товарищ главный интендант, — обиженно ответил Николай Николаевич. — Я просто сказал, что поскольку немецкие войска овладели центром Сталинграда...

— И что? — спокойно, но сердито перебил его Драчёв. — Это не значит, что они уже окончательно взяли город. Всем прекрасно известно, что Сталинград вытянут вдоль Волги на пятьдесят километров, и если сегодня немцы взяли один центр города, мы спокойно можем назначить центром любой другой район. Схвати змею посередине, она изовьется и укусит тебя. Судьба всей войны решится в Сталинграде, и это не подлежит никаким сомнениям.

Уверенность в скорой победе на Волге настолько в нем окрепла, что он даже черканул в Новосибирск: «Можете начинать собираться к скорому возвращению в Москву».

Арбузов написал ему: «Если Красная армия победит германскую в Сталинграде, то нам легче будет атаковать немцев здесь, под Новгородом», и Драчёв ответил: «Никаких если! Она победит, и твои питомцы станут бить врага на древней земле русской!» Это письмо от Василия Артамоновича оказалось последним. Прошел месяц, а он так и не ответил на следующие письма Драчёва.

В середине октября в Сталинграде развернулись самые ожесточенные бои за каждую улицу, за каждый дом, за каждый двор, за Мамаев курган, за Лысую гору, и если жители великой страны новое утро встречали с тревогой и болью, ожидая как победных, так и горестных сообщений советского Информбюро, то главный интендант РККА, услышав новости, удивлялся: «Как, еще не сегодня? Ну ладно, подождем до завтра».

С Северо-Западного фронта сообщалось, что войска 34-й армии перешли в наступление на Демянский выступ, и это утешало: какие уж тут письма, если его питомцы наступают, а Арбузов их поддерживает своей кормежкой. Только бы снова не лез с термосом по обстреливаемому полю, горячая голова!

В начале двадцатых чисел октября от жены пришло письмо с сообщением, что она уже уволилась с должности помощника начальника финансового отдела СибВО, вещи собраны, что с дочерьми ждут возвращения в Москву. И в тот же день позвонил Хрулёв:

— Подготовьте доклад об обстановке со снабжением Красной армии в Сталинграде, вечером мы с вами идем в Кремль на прием.

Казалось бы, конца не будет ожиданию этого «мы с вами», и вдруг глядь — вот уже и визит в Кремль остался позади, томительное сидение в приемной, где первым зашел в кабинет Верховного Хрулёв, а уже через десять минут, когда огромные напольные часы зазвенели десять по московскому времени, личный секретарь Сталина полковник Поскрёбышев, маленький, лысый, о нем говорили «ходячая энциклопедия», вышел из кабинета и пригласил:

— Генерал-майор Драчёв!

И Повелеваныч, волнуясь, будто доселе ни разу не видел Сталина, но памятуя поучения Гроссер-Кошкина, вошел с папкой под мышкой так, будто не на прием к вождю народа, а к парикмахеру, чтобы тот слегка подправил прическу. А правда ли, что вы уже вызвали в Москву из эвакуации свою семью? Правда, товарищ Верховный главнокомандующий. Значит ли это, что вы твердо верите, что сейчас под Сталинградом наступит переломный момент всей Отечественной войны? Я в этом убежден, товарищ Сталин. Но ведь немцы уже полностью овладели городом. Позвольте возразить, не городом, а лишь его территорией, поляки тоже владели Москвой, но Минин и Пожарский их вышибли из нее, французы тоже овладели Москвой, и к чему это привело? Но ваши убеждения основываются ведь не только на исторических аналогиях? Разумеется, товарищ Сталин, они основаны на глубоком анализе всей ситуации, включая сиюминутное положение дел в обеспечении обеих сражающихся армий, и я готов подробно доложить о том, чем обеспечена Красная армия и чем не обеспечен вермахт, оставивший значительное количество подземных складов, вырытых в степях между Волгой и Доном, в то время как наши склады на левом берегу Волги, несмотря на трудности при доставке через широкую реку, а также обильно оснащенные склады в Камышине и других секретных местах функционируют более мобильно; но дело даже и не в этом, а в том состоянии духа бойцов Красной армии, я бы даже привел слова Пушкина, «в остервенении народа». Да, я помню: «Гроза двенадцатого года настала, кто тут нам помог? Остервенение народа, зима, Барклай иль русский Бог?» Зима нам тоже поможет, товарищ Сталин, в степях под Сталинградом она лютая, а Гитлер, судя по всему, так и не выучил уроков Подмосковья. Стало быть, вы ручаетесь, что Главное интендантское управление подготовилось к контрнаступлению под Сталинградом? Головой отвечаю, товарищ Верховный главнокомандующий! А пепельница для курящих по-прежнему стоит на вашем столе? Разумеется, товарищ Сталин, в ней еще долго лежал пепел из вашей трубки.

Тут из ящика письменного стола вышла жестяная коробка с надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best», открылась, из нее вкусно повеяло табаком и вишней, пальцы достали большую щепоть и окунули ее в чашу трубки вишневого цвета с белым кружочком: «Спасибо, товарищ Драчёв, за табачок и за ваше компетентное мнение о состоянии дел в Сталинграде, оно для меня очень важно, всего вам доброго, Повелеваныч».

И все? Уже кончилась аудиенция? Так быстро? Ждешь-ждешь чего-то, а оно вжик — и уже в прошлом, входили в десять, выходили, когда на часах стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого, и вот начальник всего тыла и главный интендант едут по ночной октябрьской Москве, и теперь глазами воспоминаний глубоководный пинагор видит, что не только Хрулёв присутствовал при его разговоре со Сталиным, а весь Государственный комитет обороны иронично смотрел на главного интенданта. Ворошилов, протирал пенсне носовым платочком Молотов, как-то странно таращился Берия, дрыгал ногой Маленков — вот уж что категорически запрещает Гроссер-Кошкин! — добродушно улыбался круглолицый Щербаков, никакая война не помеха его полноте; и еще присутствовали двое, один из них, кажется, первый секретарь Белоруссии Пономаренко, а другой — военком Генштаба генерал-майор Боков, почему-то очень бледный, напуганный. И любой глубоководной рыбе понятно, что шло очень важное совещание по поводу возможности и сроков начала контрнаступления.