Альпийские снега

Глава одиннадцатая Парад на краю пропасти

Интенданты вернулись в ГИУ и среди ночи занялись делами, связанными с предстоящим парадом. За окнами гудела сирена воздушной тревоги, но на нее не обращали внимания, ведь до парада оставалось всего девять дней. Спать Павел Иванович лег только под утро в своем кабинете. Как обычно в таких случаях, мгновенно провалился в сон и, как ему всегда в таких случаях казалось, тотчас же и проснулся, хотя пробыл в небытии пять часов. И снова побежал серый октябрьский день, полный бумаг, звонков, телеграмм, писем, рапортов, распоряжений, снова сквозь все его существо, как нить сквозь игольное ушко, пошли эшелоны, шинели, сапоги, валенки, ремни, шапки, ящики с консервами и концентратами, мешки с крупой и мукой, замороженные говяжьи и свиные туши, оковалки сала, мешки с картофелем и морковью... И многое-многое бесконечное разное.

В отличие от некоторых, Павел Иванович нисколько не сомневался в необходимости парада, и лишь иногда вспыхивало сомнение: немцы в Волоколамске, а это сто двадцать километров от Кремля, подошли к Туле, и оттуда их танковая армия готова устремиться на Москву с юга...

Но утешают донесения об ухудшении состояния гитлеровских войск: пленные все сплошь во вшах, чешутся, как макаки в зоопарке, летнее обмундирование истрепалось, а зимнее поступает крайне редко. В бой очень часто идут пьяные, иначе командиры не способны их поднять в атаку. А холодное время года еще только начинается. Оснащение наших воинов гораздо лучше, к зиме достаточное количество полушубков и новых ватных курток с такими же теплыми ватными штанами...

В начале восьмого часа вечера 29 октября он сидел в своем кабинете, напряженно работал.

И вдруг — ба-бах! — страшнейший грохот!

Павел Иванович подбежал к венецианскому окну и сквозь Андреевские кресты увидел над Кремлем огромное зарево.

— Да что ж это такое! Опять Журавлёв прошляпил!

Доселе Кремль трижды подвергся бомбардировкам. В первый раз ночью с 22 на 23 июля. Одна из фугасных бомб, весом 250 килограммов, начиненная аммоналом, пробила крышу и потолочное перекрытие Большого Кремлевского дворца, упала на пол в Георгиевском зале, но по какой-то причине не взорвалась, а развалилась на части, оставив на полу зловещую воронку.

— Чудо святого Георгия, — пошутил тогда Сталин, который в ту ночь находился на Ближней даче.

Всего в первую бомбежку немцы сбросили более семидесяти термитно-зажигательных бомб на Соборную площадь, в Большой сквер, на крышу Большого Кремлевского дворца и на чердак четырнадцатого корпуса, но все они были благополучно потушены, никто не пострадал. На Красной площади, между Мавзолеем и зданием ГУМа, взорвались три фугасные бомбы, но лишь повредили брусчатку, а вся Красная площадь и Кремль оказались завалены желтой листвой немецких агиток.

Во второй раз Кремль подвергся попаданию около семидесяти термитно-зажигательных бомб в ночь на 7 августа, все они оказались обезврежены, и снова никто не пострадал. Сталин летом и осенью почти постоянно находился в Кремле, но и в эту августовскую ночь пребывал на Ближней даче.

Удивительно, что и в ночь на 12 августа, в десять часов пополудни, Иосиф Виссарионович уехал в Кунцево, а Кремль подвергся бомбежке, и на сей раз весьма сильной. В час ночи стокилограммовая бомба упала у подъезда президиума Большого Кремлевского дворца, другая, весом в тонну, попала в здание Арсенала, сильно повредила его, еще три взорвались у Боровицких ворот и в Александровском саду. Во дворе Арсенала оказались разрушены гараж, общежития подразделений гарнизона, склады, столовая и кухня, уничтожена зенитно-пулеметная огневая точка. Погибли пятнадцать человек, тринадцать вообще пропали без вести, более сорока получили ранения.

И вот снова шибануло! Павел Иванович стоял у окна своего кабинета и смотрел на языки пламени и клубы дыма, поднявшиеся над Кремлем. Боже, что творится, горит русская святыня! Как горела в сентябре 1812-го, когда из нее бежали французы, как горела в ноябре 1917-го, когда большевики выкуривали юнкеров, а потом просто бомбили спьяну.

На сей раз потери оказались тяжелее, чем в августе. Полутонная бомба снова попала во двор Арсенала. Погибли сорок один человек, не найдены четверо, ранено более ста.

Целесообразно ли проводить в таких условиях парад? Многих одолевало сомнение. Журавлёв, Громадин и Сбытов поклялись, что больше к центру Москвы немецких небесных хищников не пустят, и все первые дни ноября в центре столицы стояла тишина, лишь третьего числа гитлеровцы сумели сбросить фугаски в районе Красносельской.

Всю неделю Драчёв напряженно работал, спал лишь два-три часа в сутки, ел на ходу, всецело направленный на то, чтобы со стороны интендантской службы парад прошел без сучка, без задоринки. Сильно взбодрил его звонок из Новосибирска: добрались, обосновались, квартира хорошая, та же самая, в которой они всей семьей жили двенадцать лет — с мая 1924 по май 1936 года, продуктов хватает, девочки пошли в школу, Ната — в десятый класс, Геля — в восьмой. Слава Тебе, Господи! Уж дотуда крылья черные не долетят.

А накануне парада и письмо пришло с родным адресом на конверте: Новосибирск, Красный проспект, дом 78, квартира 18. Он поцеловал конверт, неторопливо вскрыл его, в глаза бросились теплые слова «отец», «скучаем», «хорошо», «всего в достатке», «в квартире не холодно», «без тебя плохо»... Прислонил лист бумаги к лицу и пронзительно ощутил запах пельменей. Таких, которые умела готовить единственная женщина во всем мире — его Муся-Маруся и за тарелку которых он бы сейчас отдал многое. О, это была еда так еда! Он мог месяц питаться только ими, окунать в сметану, чтобы на пельмене появлялась белая шапочка, откусывать крохотный кусочек черного хлебца и отправлять чудо кулинарии в рот, где пельмень открывал свою сущность — сок, лучок, чесночок и мясную начинку из говядины и свинины. Есть ли что-либо вкуснее? Хотя нет, в их семье с пельменями воинственно соперничал «Танец живота». Ната и Геля постоянно спорили, кто из них первой придумал такое название для маминого потрясающего пирога с мясом или рыбой. Как его готовила Маруся, одному только Богу известно! В середине она большим пальцем проделывала отверстие, чтобы пирог дышал, сверху смазывала сливочным маслом и яйцом так, что выпекалось некое подобие смуглого живота восточной красавицы, отверстие в середине становилось изящным пупком, вот и родилось столь меткое наименование. Попробовав сей шедевр кулинарного искусства, все хотели танцевать от восторга.

Маруся готовила вдохновенно; забыв про все дела, она бросалась месить тесто, готовить начинку, лепить пироги, пирожки и пельмени самой разнообразной, порой причудливой, формы. В первые годы совместной жизни Павла Ивановича раздражало, что она могла ринуться к стряпне, забыв снять красивое выходное платье, испачкать его в муке, заляпать тестом или, хуже того, каким-нибудь соусом.

Да, Драчёв был дотошный аккуратист, при постоянном множестве дел его письменный стол никогда не бывал завален бумагами, как у некоторых: типа так занят, что не могу навести на столе порядок. Снимая с себя одежду, он всегда вешал ее в шкаф, следя, чтобы ни единой морщинки и складочки, брюки ложились штаниной на штанину в точном попадании одна поверх другой.

В отличие от мужа, Маруся могла раздеться и бросить платье и чулки на спинку стула, а они еще и свалятся на пол. И долгое время его эта безалаберность раздражала:

— Черт знает что такое! Ведь ты же выпускница гимназии, отличница и на службе всегда ответственный работник.

— Пожалуйста, без занудства, — решительно, но не злобно отмахивалась жена.

И однажды он понял, что любит ее в том числе и за те случайные недостатки, которые порой бесили его. И если бы она вдруг исправилась, ему тоже пришлось бы перестраиваться под нее новую. Нет, сказал он себе, настоящая любовь — это когда ты любишь в человеке всё, даже то, что должно вызывать недовольство. Ну конечно, не когда тебе изменяют или тебя не ценят, не любят. Или в магазине тайком приворовывают. Стоп! А если бы Маша тайком приворовывала? Вот тут задумаешься. Но она, слава богу, не приворовывала, не расхищала социалистическую собственность, не шпионила в пользу Японии и вообще являлась образцовой гражданкой СССР, женой и матерью. А небрежность и домашняя безалаберность такой пустяк по сравнению с настоящими грехами.

Запах Марусиных пельменей продолжал преследовать его. И, глядя из окна своего кабинета на марширующие по Красной площади полки, он видел в них ряды сибирских пельменей, добротных, вылепленных умелой рукой жены. Снежок белил сметанкой буденовки, фуражки, шапки и края касок, воротники и плечи. Бойцы шли в новеньких, с иголочки, шинелях, коими в полном достатке обеспечило их его ведомство, и ему есть чем гордиться.

Он предложил идею бросить клич в газетах и по радио, чтобы, помимо фабричного, организовать индивидуальный пошив на дому — москвичи и москвички приходили по обозначенным адресам, брали лекала, материал, пошивочный инструмент, шили обмундирование, приносили его и получали заработанные деньги. Поначалу ручеек слабенький, но быстро набирал силу, превращаясь в ручей, а там, глядишь, и в реку.

Накануне праздника Красную площадь освободили от оков маскировки, взору Павла Ивановича открылся во всей красе Василий Блаженный, засияли надраенные Минин с Пожарским, изгнавшие из Москвы поляков и украинцев. О поляках в учебниках и научных статьях говорилось много, в позапрошлом году фильм сняли «Минин и Пожарский», где тоже враги — только ляхи. Про то, что украинцев в польских рядах было больше, чем поляков, не упоминалось, поскольку Ленин после революции создал отдельную украинскую республику, отдав богатейшие природными ископаемыми восточные области Новороссии. Да и Сталин с умилением слушал украинские песни, коих, как говорят, в его личной фонотеке насчитывалась чуть ли не треть. Ну да ладно, теперь украинцы, особенно из восточных областей, доблестно сражались против гитлеровцев.

Распакованные пятиконечные звезды кремлевских башен снова зажглись в небе над Москвой. Мавзолей из фальшивого дома вновь стал усыпальницей Ленина с трибуной для руководителей страны. На брусчатке еще не стерлись нарисованные зеленые крыши домов, которые с воздуха создавали иллюзию сплошной застройки.

Командующие ПВО и ВВС обещали не допустить немецкие самолеты в небо над Москвой, а метеослужба пророчествовала о снежной буре, которая не даст им даже взлететь.

Когда стемнело, Давыдов вошел в кабинет Драчёва и приказал:

— Одевайтесь, Павел Иванович, едем. Награды!

Куда, зачем, он в таких случаях давно привык не спрашивать у начальства. Надел китель с наградами и проследовал за своим начальником. Выйдя из ГИУ, над Красной площадью он увидел удивительную луну в ореоле светлого круга. Подобное ему уже доводилось наблюдать в Сибири накануне взятия Красноярска. И перед взятием Иркутска тоже, только не вокруг луны, а вокруг солнца.

— Это гало, — сказал он теперь. — Доброе знамение.

На машине Давыдова поехали по улице Горького.

— Гало? — спросил Петр Данилович.

— Да, — кивнул Павел Иванович. — Редкое оптическое атмосферное явление. Для меня всегда было предвестником победы.

— Это хорошо, — сказал Давыдов. Подумал и добавил: — Только немцы его тоже видят. Что скажете, для них это тоже предвестник победы?

— Нет, — решительно возразил Драчёв. — Для них это знак беды.

— Ну, коли так, то пусть, — засмеялся главный интендант.

Доехали до Белорусского вокзала, вышли, направились ко входу в метро. Днем стояла теплынь, а сейчас начало подмораживать. Павел Иванович давно догадался, куда они направляются, слух о торжественном заседании в канун Великого Октября через какую-то трещинку да просочился. У входа в метро милиционер проверил документы, а Давыдов еще показал ему два билета, после чего тот вежливо козырнул. В вестибюле метро повторилось то же самое с другим милиционером. Спустились по эскалатору вниз, где встретились с третьим милиционером. Внимательно рассмотрев билеты, он проводил двух генерал-майоров в вагон, где уже изрядно толпились разные военные чины, в основном полковники и генералы, но мало знакомые. Все в орденах и медалях.

Ждать пришлось недолго, минут пятнадцать, двери вагона закрылись, и поезд поехал по черному туннелю. Остановились на следующей станции — «Маяковской», стали выходить. Своды станции наполнились оглушительными аплодисментами. Издалека Драчёв увидел, как из крайнего вагона выходит Сталин в окружении членов ГКО и Политбюро, увидел и Хрулёва среди них. Все они, самые главные, направились к заранее устроенной трибуне, украшенной цветами, особенно бюст Ленина утопал в цветочной свежести. Вся платформа была уставлена рядами стульев, и Давыдов с Драчёвым оказались в десятом ряду, не близко, но и не так уж далеко.

Все сияло. Поезд, доставленный со станции «Площадь Свердлова», весь состоял из вагонов-буфетов, там виднелись бутылки и закуски, переминались официантки в белых фартуках и кружевных наколках, оттуда доносились манящие запахи бутербродов, будто в фойе кинотеатра или театра. Рукоплескания не умолкали добрых минут десять, Сталин тоже хлопал, стал показывать, мол, довольно, но едва наступила тишина, кто-то с задних рядов громко воскликнул:

— За Родину! За Сталина!

И еще две-три минуты аплодисментов. Наконец председатель Мосгорисполкома Пронин объявил, что предоставляет слово Сталину, и тот решительно возгласил в микрофон:

— Товарищи! — И своим властным тоном пресек новую волну рукоплесканий.

Доклад вождя длился довольно долго. Сталин обрисовал обстановку в стране, перестроившей свою экономику на военный лад, и перешел к итогам войны за четыре месяца.

— Враг захватил большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию, Литву, Латвию, Эстонию, ряд других областей, забрался в Донбасс, навис черной тучей над Ленинградом, угрожает нашей славной столице — Москве. Немецко-фашистские захватчики грабят нашу страну, разрушают созданные трудами рабочих, крестьян и интеллигенции города и села. Гитлеровские орды убивают и насилуют мирных жителей нашей страны, не щадя женщин, детей, стариков. Наши братья в захваченных немцами областях нашей страны стонут под игом немецких угнетателей.

Драчёв подметил в речи Сталина нелепость: как это они насилуют стариков? Но ладно, не это главное. Пожалуй, впервые вождь государства озвучил плачевные результаты боевых действий, почти беспрерывное отступление по всем фронтам, потери Красной армии убитыми — триста пятьдесят тысяч, еще больше пропавших без вести и миллион раненых. Конечно же, как всегда бывает в таких случаях, потери занижены раза в два, а то и больше, и не сказано про попавших в плен, а их, по просочившейся информации, уже около двух миллионов. Но Сталин вообще мог и не называть чисел, а он их назвал.

Дальше он с надеждой говорил о провале германского плана молниеносной войны, об истощении вражеских сил, о падении немецкой экономики, а тут еще Гитлеру не удалось переманить на свою сторону США и Великобританию.

— Неудачи Красной армии не только не ослабили, а, наоборот, еще больше укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР, — говорил вождь в импровизированном зале заседаний, под землей, словно властелин недр. — Моральное состояние нашей армии выше, чем немецкой, ибо она защищает свою Родину от чужеземных захватчиков и верит в правоту своего дела, тогда как немецкая армия ведет захватническую войну и грабит чужую страну, не имея возможности поверить хотя бы на минуту в правоту своего гнусного дела.

Сказанное вселяло зыбкую надежду на то, что изверги опамятуются, вспомнят, что и они когда-то имели человеческий облик. Обнадеживала и мысль о том, что чем глубже враги вгрызаются в тело Родины, тем труднее им сохранять захваченное, приходится создавать новый тыл в чужой стране.

Сталин перешел к осмыслению причин наших неудач. Во-первых, отсутствует второй фронт, американцы и британцы ждут, кто кого свалит, и в Европе война затихла. Зато за Гитлера добровольно воюют Финляндия, Венгрия, Румыния, Италия. Во-вторых, наши танки и самолеты превосходят в качестве немецкие, но в количестве мы пока еще значительно уступаем.

— Нельзя сказать, что наша танковая промышленность работает плохо и дает нашему фронту мало танков. Нет, она работает очень хорошо и вырабатывает немало превосходных танков. Но немцы вырабатывают гораздо больше танков, ибо они имеют теперь в своем распоряжении не только свою танковую промышленность, но и промышленность Чехословакии, Бельгии, Голландии, Франции.

— Кроме Англии, вся Европа воюет против нас, — наклонившись к Драчёву, пробормотал Давыдов, будто Павел Иванович не знал этого.

Сталин продолжал выступать подробно и обстоятельно, и хотелось, чтобы он как-то, хоть чуть-чуть обозначил положительные сдвиги в работе интендантской службы. Но докладчик перешел к обсуждению вопроса о том, что такое национал-социализм, и определение нынешних немцев как националистов и социалистов решительно отверг, назвав их партией грабителей-империалистов. Дальше он стал цитировать вождей Третьего рейха:

— «Человек, — говорит Гитлер, — грешен от рождения, управлять им можно только с помощью силы. В обращении с ним позволительны любые методы. Когда этого требует политика, надо лгать, предавать и даже убивать». «Убивайте, — говорит Геринг, — каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность за это, а я, поэтому убивайте!» «Я освобождаю человека, — говорит Гитлер, — от унижающей химеры, которая называется совестью. Совесть, как и образование, калечит человека. У меня есть то преимущество, что меня не удерживают никакие соображения теоретического или морального порядка».

Он продолжал цитировать, тем самым доказывая всем гражданам СССР: нельзя надеяться на то, что со зверем можно будет ладить, а потому следует биться с ним до конца.

— И эти люди, лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации — нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!..

Он называл дореволюционные имена, призывая их носителей встать в один ряд с нынешними защитниками Отечества. И это было ново. Павел Иванович почувствовал, как наполнились груди сидящих, принимая в себя глубокий вдох.

— Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат!

Грянули аплодисменты, но Сталин вырвался из них и, повысив голос, продолжил:

— Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота, будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!

Здесь можно было и закончить, но он еще говорил о шаткости созданного Германией европейского миропорядка, по сути рабовладельческого, о непрочности самой Германии, уже истощенной войной, о постепенном укреплении коалиции СССР с США и Великобританией. По тону угадывалось, что выступление Сталина близится к концу, и вот уже загремели последние раскаты грома:

— За полный разгром немецких захватчиков!

Аплодисменты.

— За освобождение всех угнетенных народов, стонущих под игом гитлеровской тирании!

Аплодисменты, и все начали вставать со своих мест.

— Да здравствует нерушимая дружба народов Советского Союза!

Бурные аплодисменты.

— Да здравствуют наша Красная армия и наш Красный флот!

Шквал аплодисментов.

— Да здравствует наша славная Родина!

Буря аплодисментов.

— Наше дело правое, победа будет за нами!

Казалось, прочные стальные и гранитные своды метро «Маяковская» не выдержат таких сильных рукоплесканий. На задних рядах представители рабочего класса Москвы вскакивали на стулья, чтобы он видел, как горячо они его поддерживают.

— Товарищи! Не вставайте на стулья! — приказывали им снующие повсюду энкавэдэшники, но их почти не слушались.

Когда овации стихли, начался концерт. Играли музыканты, плясали танцоры, пели певцы, среди них — Козловский. Сталин сидел между Берией и Микояном, улыбался и хлопал выступающим. В почетном карауле у бюста Ленина танкистов сменяли морские пехотинцы, тех — казаки в черкесках, казаков — пехотинцы, даже просто девушки в формах метрополитена выходили туда.

После концерта разрешили пойти к вагонам-буфетам, но никто не спешил, покуда Сталин со своей свитой не сел в поезд на противоположной стороне платформы и не уехал. Давыдов придержал Драчёва, и они оба остались с народом, который мог наконец причаститься праздничных даров. Петр Данилович взял бутылку пива и бутерброд с бужениной, Павел Иванович — нарзан и пирожок с мясом.

— Можно было с ними поехать, но только до «Белорусской», — сказал Давыдов. — Отдельного банкета не будет, всем надо выспаться до завтра. Начнется в десять. Так что мы сейчас обратно в ГИУ и там заночуем.

Но завтра началось не в десять. На всякий случай утром все срочно перенесли на восемь, дабы сбить врага с толку, если его разведка успела передать время начала парада. С самого рассвета пошел легкий снежок, и подморозило до минус четырех. От фасада ГУМа грянул духовой оркестр под руководством Агапкина, написавшего марш «Прощание славянки». Между прочим, с началом войны Василия Ивановича Агапкина назначили старшим капельмейстером Отдельной мотострелковой дивизии Дзержинского войск НКВД с присвоением звания полковника интендантской службы.

На трибуну Мавзолея под аплодисменты собравшихся на Красной площади вышли Сталин и его окружение — Молотов, Каганович, Микоян, Берия, Маленков, Щербаков, нарком военмор Кузнецов, а также заместитель Кагановича в Совете по эвакуации Косыгин. Кто-то еще. От окон Второго дома Наркомата обороны, где располагался кабинет Павла Ивановича, до Мавзолея далековато, и что-то он мог разглядеть, а что-то нет.

Ровно в восемь загремели куранты, и прямо из-под этого звона в открытых воротах Спасской башни появился конник — маршал Будённый. В течение пяти минут он объезжал войска, стоящие поверх нарисованных крыш несуществующих домов, и, когда закончил, с трибуны Мавзолея заговорил Верховный главнокомандующий.

Генерал-майор слегка приоткрыл окно, но то, что говорил Сталин, едва доносилось до его слуха. Судя по всему, он повторял свою вчерашнюю речь, но в сильно укороченном виде, пять минут вместо вчерашних сорока. И снова услышались имена Александра Невского, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова. Великих воинов России, о которых после революции 1917 года надолго забыли, будто они защищали только правящий класс эксплуататоров, а не народ русский!

— Вперед, к победе! — громко закончил свою речь Верховный.

С Софийской набережной грянул залп артиллерийского салюта, оркестр Агапкина заиграл гимн СССР «Интернационал», и вся площадь запела под звуки музыки и продолжающиеся залпы орудий со стороны Москвы-реки.

Заместитель главного интенданта Красной армии Драчёв тоже пел, стоя у приоткрытого окна, морозный воздух шел в его кабинет, но сейчас важнее участвовать в общем хоре, чем прятаться от холода. И лишь когда после слов «воспрянет род людской» прозвучали последние аккорды, он прикрыл окно, оставив узенькую щель, чтобы слышать звуки площади. Заиграл марш «Победа», недавно сочиненный дирижером оркестра Наркомата обороны Семеном Чернецким, на взгляд Драчёва, излишне витиеватый. Сам Чернецкий в данный момент руководил оркестром на параде в Куйбышеве.

Первыми со стороны Исторического музея пошли по Красной площади курсанты артиллерийского училища имени Красина, за ними — училища Верховного Совета и окружного военно-политического. Вчерашние мальчики шагали по нарисованным крышам, будто маршировали между небом и землей, но снегу все прибавлялось, он покрывал краску, и крыши исчезали, как будто под облаками, с заснеженной главной площади страны, словно по облакам, храбрые юноши шли в бой за столицу Родины, и тогда-то во многодневно невыспавшейся голове Павла Ивановича родилось сравнение их с пельменями, так ладно слепленными, такими хорошенькими, но предназначенными для поедания ненасытной обжорой — войной. Ему в голову ударило, но он продолжал стоять, схватившись за оконную ручку, и смотреть, как маршируют батальоны Московской стрелковой дивизии ополчения, войск НКВД, полки Ивановской стрелковой дивизии имени Фрунзе и другие, другие, другие...

Вдруг его пронзило неожиданным глубоким смыслом памятника! Он увидел незримую ось Красной площади, пролегающую от Исторического музея к храму Василия Блаженного прямо между Мининым и Пожарским. Князь оказался справа от оси, и на его стороне — Кремль, в Кремле Сталин, Верховный главнокомандующий, и Пожарский тоже Верховный главнокомандующий того героического ополчения, отбросившего врагов от Москвы. Кузьма Минин от оси стоит слева, и на его стороне Главное интендатское управление во главе с Драчёвым. А Минин кем был? Он обеспечивал хозяйственное и продовольственное снабжение войск Пожарского. Он тоже главный интендант! Пожарский сидит, потому что еще не залечил раны, и Минин простер десницу с растопыренными пальцами, как бы говоря: «Вставай, Дмитрий Михайлович, и воюй! А я тебя всем обеспечу для победы». Так вот какая связь через гениальный памятник между Повелеванычем и Сталиным! Теперь все встало на свои места. Бойцы проходили через горловину между Спасской башней и Блаженным собором, осеняемые десницей Минина и благословляемые Спасом Нерукотворным на щите у Пожарского.

Всего на парад шестидесяти девяти батальонов пехоты отводилось полчаса, и они все шли и шли по заснеженным крышам, нарисованным на брусчатке, под звуки военных маршей, рождаемых оркестром Агапкина. Минин и Пожарский приветствовали их, и со стороны Драчёва казалось, будто бойцы исчезают в этих двух фигурах великолепного памятника, а потом падают в пропасть смерти.

— Парад на краю пропасти, — тихо произнес он и почувствовал, как лицо сводит судорогой, попробовал повторить фразу, но получилось: — Пад наю попаси...

Тут его еще раз толкнуло в голову, и он, шатаясь, побрел в сторону дивана. Но руки и ноги стали холодеть и неметь, сильно затошнило, до дивана он не дошел и упал — в пропасть! — с отчаянной мыслью: только бы не вырвало!

Следующее, что он уже помнил, — вечер, он очнулся на диване в своем кабинете и увидел взволнованные лица Давыдова и доктора Виноградова, известного тем, что он лечит самого Сталина. Баба Дора заканчивала в кабинете уборку.

— Ожил! — сказал Виноградов.

— Ну и напугал ты нас, Повелеваныч! — произнес Давыдов.

— Ожил, сердечный? — обрадовалась баба Дора. — Ах ты лапочка, как напугал-то!..

— А ну-ка, господин хороший, улыбнитесь! — приказал доктор.

Драчёв удивился такому приказу, но кое-как улыбнулся.

— Левая сторона слабее улыбается, но в целом все не так страшно, — сказал доктор. — А скажите-ка: «Контрреволюция».

— Конк... революция, — напрягшись, произнес Драчёв.

— Прекрасно, прекрасно, — похвалил его Виноградов. — На этом слове почти все спотыкаются. Конкреволюция это, можно сказать, на пять с плюсом. Обычно говорят: «Коноюц» или вообще мычат: «О-э-у». Наш случай обнадеживающий. Недельку в больнице, пару недель в санатории, и будет на ногах.

— Какие недельки! — приподнялся и сел Павел Иванович. Перед глазами кружилось.

— Гляньте! Воскрес, аки Лазарь четверодневный, — засмеялся Виноградов. — Однако вам пока вертикализация тела не рекомендуется.

— Ты бы, брат, того... — пробормотал Давыдов. — Не прыгал бы.

— Страна на краю пропахти, — возмущался его заместитель, все еще не попадая в некоторые буквы. — А я в больниху? В ханатохий?

— Оставайтесь в положении сидя, уважаемый, — велел личный врач Сталина. — Я вам давление измеряю. — Он установил серебристый новенький тонометр, открыл его, надел на предплечье больного манжету и стал накачивать резиновую грушу, следя за движением серого ртутного столбика. Наконец определил: — Да вы у нас симулянт, товарищ. Сто семьдесят восемь на сто два. Шучу, конечно. Не симулянт, не симулянт. Дайте-ка я вам укольчик. Вены у нас соответствуют стандарту качества? Отличные! Мечта врача.

Он сделал укол в вену, немного посидел и сказал:

— Гипертонический криз, граждане, это вам не чудеса в Вифании, можно и не воскреснуть. Алкоголь? Табакокурение?

— Да он не пьет и не курит вообще! — возмутился Петр Данилович.

— Это хорошо. Понимаю. Такие, как вы, горят на работе. И если вас сейчас в больницу, сгорите еще быстрее. От безделья. Поэтому вот что. Нормализовать режим дня. Спать не менее семи часов в сутки. Нагрузки сократить вдвое. Поменьше пользуйтесь служебным автомобилем, и когда дистанция небольшая, лучше преодолевайте ее пешком. Гуляйте, одним словом, дышите свежим воздухом. Острую и жирную пищу исключить полностью. Утром и вечером к вам будет приходить от меня медсестра, измерять артериальное давление. Если почувствуете сильное головокружение, онемение конечностей, сковывание мышц лица и все остальные признаки, сразу — к врачу. Вот мой телефон. — Виноградов протянул ему визитную карточку. — Если, когда улыбаетесь, левая или правая сторона улыбки проседает, это явный признак, что скоро стукнет. А посему время от времени улыбайтесь. В качестве проверки.

— Да он и без проверки улыбчивый человек, — сказал Давыдов.

— Он вообще лапочка, — добавила баба Дора.

— Ну-ка, улыбнитесь сейчас. Представьте, что вас фотографируют.

Драчёву стало смешно, и он улыбнулся.

— Неплохо, генерал-майор, неплохо, — похвалил личный терапевт Сталина. — Ну, мне пора. У кое-кого сегодня напряженный день, надо быть вблизи.

— Спасибо, Владимир Никитич, — поблагодарил Павел Иванович.

— О, четко произнес! — обрадовался доктор. — Так держать! — И ушел.

— Дорофея Леонидовна, присмотрите за ним чуток, — попросил Давыдов и тоже удалился.

— Ах ты мой генеральчик! — Бабочкина приблизилась к больному. — Вот ведь довел себя до чего. Гипертонический криз. Хорошо, что вообще кондрашка кверху тормашка не шибанула. Лежи, лежи, сердечный. И семья-то в эвакуации, некому поухаживать за тобой.

— Не беспокойтесь, — взмолился Драчёв. — Мне уже лучше.

— Лучше ему, — проворчала уборщица. — Такой, как ты, и умирать станет, так сам себя на кладбище отведет, чтобы других не беспокоить.

— Скажите, а меня не вырвало?

— Это уж чин чинарем, — почему-то похвалила Бабочкина. — Насвинячил, как и полагается настоящему мужику. А то все чистюля да чистюля. Не боись, генерал-майор, я все прибрала.

Но ему все равно стало стыдно, и он поморщился.

— Не морщись. Говорю же, чин чинарем, — гнула свое баба Дора. — И не переживай. Тебе вообще переживать ни о чем нельзя. Не то настоящая кондрашка шибанет. Останешься парализованный. А так доктор тебя всего проверил, руки-ноги действуют. Ты, ей-богу, как у моей тетки муж, покойничек. До того был деликатный, все «извините», «простите», «будьте любезны», «извольте», «соблаговолите». Тетка ему что-то говорила, а он ей: «Извини, дорогая, я, кажется, умер». Прилег, глянули, а он и впрямь умер. Сердце. Вот и ты так же помрешь. Скажешь: «Извините, товарищи, но я, кажется, умер». Хорошо, что не сейчас. Живой пока что. Радуйся. Радуешься?

— Радуюсь.

— А ты радостно отвечай: «Радуюсь!»

— Да радуюсь я, радуюсь, Дорофея Леонидовна, отстаньте, ради бога. Дайте отдохнуть.

— Вот молодец, уже сердито мне приказал. Ну-ка, нахмурь брови. Во, вот так, отлично. Вполне себе. И дальше так. Генералы должны быть сердитые.