Альпийские снега

Глава двадцать вторая Блаженная тишина

В первый день по приезде из Архангельского, раскидав наконец все дела, поздно вечером Павел Иванович вместе с Василием Артамоновичем ехал домой в Потаповский переулок. Шофер Гаврилыч радовался возвращению своего начальника, но при этом вздыхал:

— Думали, как отвалили немца от Москвы, так и дальше погоним. Да шиш с маслом! Силен проклятый германец.

После победы под Москвой, согласно плану, одобренному Сталиным, началось контрнаступление Красной армии на других направлениях. Ожидалось снятие блокады Ленинграда, рывок на Калининском и Западном фронтах с освобождением Ржева, Можайска и Вязьмы, на юго-западе — освобождение Орла, Курска, Харькова и Донбасса. Но на севере удалось только освободить Тихвин, и Ленинград оставался в блокаде. Ржевско-Вяземская операция приносила больше потерь, чем успехов. А на юго-западе отогнали врага от Рязани и Тулы, но наткнулись на сильную оборону немцев вдоль тысячекилометровой линии от Брянска до Ростова-на-Дону и застопорились. Сводки Информбюро больше не приносили радостных известий о новых и новых освобожденных городах и поселках.

— Одно хорошо, — продолжал водитель, — как второго и третьего января два раза поорала проклятая, так с тех пор молчит. Уж два месяца как затаилась.

— Кто? — спросил главный интендант Красной армии.

— Да воздушная тревога, будь она неладна. Сирена занудная. Шут его знает, почему так называется — сирена.

— А это, уважаемый Владимир Гаврилович, — принялся объяснять Драчёв, — в древнегреческой мифологии так назывались демоны, сверху по пояс дамочка, а ниже пояса — навроде домашней птицы, курицы или индейки. Они имели громкий, красивый и завораживающий голос, которым, сидя на утесах, привлекали корабли, и те разбивались о скалы.

— Красивый? А этот-то противный.

— Ну, это народ так в шутку придумал.

— Тогда понятно. Лучше ее голос не слышать вовсе. Больно гадко орет. Но с третьего января молчок. А помните, Палываныч, как нас с вами тогда чуть дважды не накрыло? Сперва у Центрального телеграфа, потом у Большого театра.

— Еще бы не помнить...

В Потаповском переулке главный интендант велел водителю подождать, отвел нового шеф-повара столовой в квартиру, показал, где что, поселил жильца в детской комнате:

— Располагайся, Василий Артамоныч, будь как дома. А потом мы с тобой на Тверскую-Ямскую переедем. Хотелось сегодня еще погутарить, но тебе выспаться надо, а я вернусь в управление, малость посплю, а утром еще дел по горло. Завтра за тобой к семи пришлю Гаврилыча.

— Да ладно, я сам как-нибудь...

— На костылях? Еще чего!

На обратном пути Кощеев удивлялся:

— Чего это вы? Спали бы дома. Я слыхал, сегодня Палосич отдыхает.

Палосичем звали личного сталинского шофера Павла Иосифовича Удалова, и если он отдыхал, значит, вождя в Кремль не привозил. В дни работы Сталина в Кремле всем руководящим работникам военного ведомства, включая главных интендантов, полагалось оставаться на своих местах до тех пор, пока не придет оповещение, что Палосич уехал.

В тот день, 5 марта 1942 года, Сталин и впрямь оставался на Ближней даче в Кунцеве, а посему можно было спокойно переночевать в Потаповском. Но Павлу Ивановичу не терпелось остаться одному и написать жене подробное письмо о важных событиях. Он вернулся в свой кабинет ровно в полночь, зажег настольную лампу, глубоко вдохнул и выдохнул, стряхивая с себя часть усталости, подошел к окну:

— Спокойной ночи, Василий Яковлевич.

Собор спал и никак не ответил на доброе пожелание. В полнейшей тишине Павел Иванович сел за письменный стол и стал писать:

«Дорогая Мария Павловна! Дорогие Наточка и Гелечка! Сердечно приветствую вас. Надеюсь, что все у вас там в Новосибирске хорошо и спокойно. Никакие самолеты врага до вас не долетают. Впрочем, как и до Москвы, с 3 января и по сей день в небесах стоит тишина.

Сегодня утром я покинул санаторий в Архангельском, где я провел дивные дни, если бы отсутствие моих самых любимых на свете не портило жизнь. Вернулся в Москву полностью здоровым и крепким, каковым вы всегда меня знали. Сразу же приступил к работе. И что же ожидало меня в сей знаменательный день? Вы не поверите!

Сначала меня вызвал к себе на прием Андрей Васильевич и объявил о моем новом назначении. Отныне я законно действующий главный интендант всей Красной армии. В должность вступил сегодняшним днем, 5 марта. Впрочем, прошу прощения, уже вчерашним, потому что миновала полночь и эти строки я пишу уже 6 марта, в начале первого часа ночи по московскому времени. А у вас в Новосибирске и вовсе начало пятого.

Далее события развивались как в сказке. Мне в торжественной обстановке вручили (приготовьтесь!) орден Красного Знамени. Как сказано в документе, “за особо значительные заслуги в поддержании высокой боевой готовности войск”. Верховный главнокомандующий лично хотел бы вручить мне его, но он, к сожалению, отсутствовал по неотложным делам...»

Тут Павел Иванович перечитал написанное. В общем, он немного приукрасил, но ни словом не солгал. Да, обстановочка была самая обычная, но то, что звенело в его груди фанфарами во время вручения награды, вполне соответствовало определению «торжественно». И про товарища Сталина. Если бы он написал «хотел вручить», было бы ложью. Но «хотел бы» вполне близко к истине. Иосиф Виссарионович хорошо знал Драчёва и вполне мог хотеть лично наградить выдающегося интенданта. При случае. Просто сей случай обошел церемонию награждения стороной.

Дальше благоверный супруг стал подробно описывать другие подарки судьбы: квартиру на Тверской-Ямской, появление Василия Артамоновича и всякие иные подробности, никак не отмеченные грифом «Секретно». Тут его стало клонить в сон, да и письмо, в сущности, уже подошло к концу: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...»

Но дальше он почему-то стал писать о том, что товарищ Сталин лично звонил, поздравлял, обещал в ближайшее время пригласить к себе на дачу, чтобы отправиться на ловлю немецко-фашистских сирен, которые в данное время получили по мордам и притихли, но, по негласным сведениям разведки, намереваются снова напасть на Москву, чтобы бомбить столицу любимой Родины... В этот миг из лесу и впрямь выскочила сирена, и это оказалась вовсе не дамочка с нижней частью от курицы или индейки, а черная, мерцающая в темноте пиявка, огромная, как тюлень, она набросилась на главного интенданта и громко завопила своим душераздирающим голосом, от которого все внутренности выворачиваются наизнанку...

Павел Иванович проснулся, и оказалось, что он уснул за своим рабочим столом над строчкой письма «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...». Но теперь тишина отреклась от царствования, а за окном выла сирена воздушной тревоги. Он собрался в нескольких строках закончить письмо, но едва обмакнул стальное перо в чернильницу и поднес его к бумаге, как тяжелейший удар едва не высадил стекла, рука подпрыгнула, и на слове «тишина» взорвалась клякса. Он вскочил, подбежал к венецианскому окну и сквозь косые кресты увидел, как по Спасской башне барабанят куски вырванной земли и грязного снега. По небу взволнованно бегали лучи прожекторов. В следующий миг в глубине Кремля раздались еще два взрыва, но уже не такие тяжеленные.

Хорошо, что Палосич вчера не приезжал, мелькнула мысль. Почему-то о своей безопасности не думалось, хотя человек благоразумный должен был бы поторопиться в бомбоубежище, обустроенное глубоко в подвале здания. Сирена продолжала нудно завывать, в ее нытье вплелись звуки пожарных машин, но следом за тремя взрывами не последовали другие, хотя прошло уже пять, десять, пятнадцать минут. Наверное, отогнали проклятое люфтваффе.

Постояв еще минут пять, Драчёв глянул на часы, они показывали половину второго, он сел за стол и задумался, как закончить письмо. Писать о случившемся? А надо так и закончить: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина...» Весьма поэтично. К тому же сирена перестала надрывать душу, и тишина снова воцарилась. С чистой совестью он дописал: «С тем остаюсь ваш навеки любящий муж и отец — главный интендант РККА генерал-майор Павел Драчёв».

На следующий день удалось узнать, что по Кремлю ударили три бомбы, одна полуторатонная между Спасской и Набатной башнями, две пятисоткилограммовые: одна — около Архангельского собора, другая — напротив здания Управления коменданта Московского Кремля. Фасады зданий отделались легкими пробоинами, а люди — столь же легкими ранениями.

Однако через несколько дней просочилась другая информация, отнюдь не такая успокоительная. Полуторатонная бомба все же убила восьмерых бойцов полка специального назначения, укрывшихся в какой-то щели, а еще четверо потом скончались от тяжелых ран. Всего же раненых и контуженых оказалось более тридцати человек.

Вот вам и блаженная тишина!..