Альпийские снега

Глава тридцать вторая Мелкий бес

Радость, как и беда, не приходит одна. Не успел он поговорить с Чойбалсаном, как позвонил Хрулёв, попросил приехать к нему на Гоголевский бульвар.

— Хорошие новости, — добавил он, чтобы Драчёв не волновался, а то, не приведи бог, и вовсе инсульт шандарахнет.

Новости и впрямь оказались хорошими. Пятно отстирывалось. Новая проверка состояния дел в снабжении 50-й армии не подтвердила фактов, обнаруженных первой проверкой.

— Кое-какие недочеты выявлены, но всё, Павел Иванович, каюк, нет больше грязного пятна на нашей репутации. Все приговоры обжалованы и отменены. Сурков и все остальные отправляются на Юго-Западный фронт к маршалу Тимошенко.

— Рядовыми?

— Зачем же? Все восстановлены в званиях. Правда, с орденом Суркову придется повременить.

— Вот ведь Достоевский!

— Кто Достоевский?

— Да Сурков. Достоевского ведь тоже к расстрелу приговорили, а потом отменили.

Возвращаясь в управление, Павел Иванович все напевал себе под нос:

— Паду ли я, стрелой пронзенный, или мимо пролетит она?

Монгольские лошадки, устранение пятна на репутации — жизнь посылала ему в этот день радости. Но что-то грызло под сердцем, какое-то нехорошее предчувствие. Ведь известно, что от радости до печали один шаг. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И все подобные народные мудрости. Вот и сейчас он чувствовал, что беды лишь отступили и вскоре нагрянут снова.

И, особенно остро ощущая тоску по жене, он тихо напевал, сидя в служебной эмке:

— Приди, приди, желанный друг! Приди, приди, я твой супруг...

Когда генерал-майор Драчёв подошел к двери своего кабинета и достал из кармана ключ со ступенчатой бородкой, что-то заставило его не спешить, он почему-то огляделся по сторонам и лишь после этого вставил ключ в замок. В последнее время ригель замка капризничал, он все собирался его починить, да руки не доходили. Но сейчас ригель поддался мгновенно, дверь распахнулась, и в следующую секунду некто, как мелкий бес, шмыгнул в кабинет первым, ошпарив ухо главного интенданта свистящим:

— Иди сюда!

Опешивший Павел Иванович так и замер в распахнутой двери, а этот бесёныш по-хозяйски прошел к столу, сбросил на него фуражку с черным козырьком, васильковой тульей и краповым околышем, уселся на стул, будто это он хозяин кабинета, и, стрельнув исподлобья в Драчёва злыми серыми глазами, повторил:

— Иди сюда, тебе сказано!

На нем была летняя гимнастерка защитного цвета, перечеркнутая от правого плеча до левого бока тонким ремнем, на груди орден Красного Знамени и медаль «ХХ лет РККА», но на малиновых петлицах всего три шпалы, что подвигло Павла Ивановича еще больше возмутиться:

— Вы что себе позволяете, капитан! Как обращаетесь к генералу! Немедленно покиньте мой кабинет!

— Слушай сюда, генерал! — продолжал хамить пришелец. — Сейчас ты еще генерал, а через минуту будешь рядовой. Сюда смотри!

Он вынул из нагрудного накладного кармана удостоверение, распахнул его и показал главному интенданту. С фотографии на Павла Ивановича взглянуло то же злое и довольно глупое лицо, как у сидящего за его столом. Но главное, что, подойдя поближе, он прочитал: «Капитан Кунц Сергей Станиславович, старший уполномоченный контрразведки». Вот так встреча! Он еще раз внимательно пригляделся к незваному гостю. Сутулый, весь в перхоти, прическа, что называется в народе, «Тоскую по ножницам», из кадыка торчат недобритые волоски, и никоим образом не похож на своего папашу, если только Станислав Юрьевич Кунц является его отцом. У того лицо приплюснутое, хитрое и лукавое, в глазах ирония и самоуверенность, а у этого физиономия вытянутая и выражение злобного дурака, не очень уверенного в себе, но пытающегося распоряжаться судьбами. У того пузико, а этот как гвоздь. Тому лет пятьдесят, а этому под сорок. Или он только выглядит старовато: ранние морщины, весь какой-то... искуренный, потёрханный.

Пришелец нарочито щелкнул корочками удостоверения, спрятал в карман, а из другого достал потрепанную желто-голубую пачку папирос «Волга–Москва», выудил из нее единственную оставшуюся папиросу, из которой обильно просыпался табак. В спичечном коробке у него оставались три спички, две из них чиркнули и не зажглись, третья осчастливила, папироса, почти опустошенная, зажглась, но мгновенно сгорела без остатка и потухла.

— Вашу мамашу! — выругался капитан Кунц, швыряя все эти папиросно-спичечные потроха в пепельницу. Выглядеть эффектно явно не получалось, и это его смутило. Но он пытался продолжить фанаберию, щелкнул пальцами с нестрижеными серыми ногтями. — Закурить сюда! Быстро!

— Не курю, — ответил Драчёв, делая шаги по кабинету и всем своим видом показывая, что он ждет, когда освободят его место за столом. Он думал о том, что не хочется, но придется упрашивать Сталинградский военный округ о выделении имущества со своих складов для фронта, ползущего на восток.

— Зачем же пепельница?

— Для гостей.

— Я что, не гость?

— Я вас не звал. А значит, не гость, а оккупант. Разрешите, я за свой рабочий стол сяду. У меня дел невпроворот.

Капитан Кунц неожиданно послушался, вскочил, понял, что провалил увертюру, лицо его сделалось еще злее, и он опять приказал:

— Садись сюда!

— Именно это я и намереваюсь сделать, — хмыкнул Драчёв, сел за свой стол, стряхнул с зеленого сукна табачную присыпку, открыл ящик и извлек из него первую попавшуюся папку. Сердце колотилось от негодования и неизвестности, чего ждать дальше. — Так какова цель вашего визита, капитан? Поверьте, мне некогда.

— Слушай сюда! — гавкнул Сергей Станиславович и вдруг сделался жалким, но вызывал гадливость, а не сочувствие. Он подошел к венецианскому окну, уставился в него, выпрямился, громко хрустнул пальцами. Вздрогнул, будто увидев на Красной площади нечто противное его натуре. Прищурился. — Все ясненько. Сюда, стало быть, поселился. Окошечки себе такие завел, не абы как. Венецианские? И как тебе все удается? На Минина и Пожарского любуешься.

— Не только. На храм Василия Блаженного, на Спасскую башню, на Кремль, в котором, между прочим, работает товарищ Сталин.

— Он не между прочим там работает, а работает. «Между прочим»! Выбирай выражения!

— Придется две тысячи триста тридцать второй склад перебазировать в Балашов... Слушайте, капитан Кунц, почему вы мне все тыкаете? Я же к вам на «вы» обращаюсь, хотя я старше вас и по званию, и по возрасту. Вам сколько?

— Сколько мне лет, это сюда не касается, — ответил незваный гость, почему-то всякий раз налегая на слово «сюда», из которого постоянно вылетали брызги слюны.

Бывают же такие уроды! Павла Ивановича тошнило от одного вида злого дурака. Вот про кого Чойбалсан бы сказал, что от него не пахнет человеком.

— Отцу вашему, Станиславу Юрьевичу, лет пятьдесят. Значит, вам тридцать. Хотя выглядите старше. Так?

«Если склады перебазировать в Камышин, Балашов и Баланду, отдел вещснабжения сможет возобновить работу по нормальному обеспечению войск».

— Ну, допустим, отцу пятьдесят четыре, а мне тридцать шесть. Откуда ты про отца знаешь? Впрочем...

— Знаю. Он все еще под арестом?

— О-ля-ля! — засмеялся капитан Кунц и щелкнул пальцами. — Мало ты моего отца знаешь. Он из любой передряги выкарабкается.

— Я почему-то не сомневался, — вздохнул и усмехнулся главный интендант, размышляя о том, что надо будет отрядить с фронта ответственных приемщиков для организации отправки маршрутных поездов непосредственно в армии.

— Слушай сюда! — снова озлобился Сергей Станиславович. — Отец-то мой выкарабкается, а вот ты под вопросом. Тебе самому сколько сейчас?

— Секрета нет, сорок пять в январе исполнилось.

«И от каждой армии нужны приемщики и сопровождающие».

— Вот сорок пять и останется, — осклабился капитан госбезопасности. — Вышак тебе грозит, ясненько? Вышачок! Как говорится... — Он снова уставился на Минина и Пожарского и процитировал: — «Случайно им мы не свернули шею».

— О, Джека Алтаузена вспомнили? — покачал головой Драчёв. — Ну, что же вы остановились? Продолжайте. «Подумаешь, они спасли Расею!» Так? «А может, лучше было б не спасать?»

«Уфимский пятьсот семьдесят первый склад тоже надо подключать, и немедленно».

— А между прочим, Джек Алтаузен ровно месяц назад погиб на фронте, будучи военным корреспондентом. Ему было столько же, сколько мне. А в это же время такие, как ты...

— Чем же я не хорош? — раздраженно спросил главный интендант. — Вот вы меня отвлекаете, а мне срочно нужно связаться с Борисоглебском и Липецком по поводу котлов для полевых кухонь. У меня не решен вопрос с брезентовыми ведрами. С конскими торбами. Много вопросов, а вы мне мешаете.

— Слушай сюда, — уже спокойнее и не брызгая слюной, снова сюдакнул капитан Кунц. — Нам все известно о преступном заговоре в интендантском ведомстве, которым ты руководил.

— Ведомством или заговором? — не понял Драчёв.

— Заговором! — рявкнул Сергей Станиславович. В букве «р» у него всякий раз что-то постреливало, как угли в костре. — Вам с Хрулёвым пока, как говорится, удалось замять дело генерала Суркова и выгородить врага народа. Но Сурков лишь звено в цепи.

— А, так Хрулёв тоже участник заговора?

— Не просто участник, а один из его руководителей.

— А Сталин?

— Что Сталин?

— Он тоже один из заговорщиков? Ведь он утвердил снятие судимости с Суркова и остальных. Слушайте, что вы мне голову морочите? А мне чрезвычайно срочно нужно подготовить приказ об эвакуации воронежского склада! Дело, не терпящее отлагательства.

— Воронежский склад подождет. Так... — Младший Кунц снова вперился злыми глазами в Минина и Пожарского. — «Довольно нам двух лавочников славить», — вновь процитировал он. — Склады, лавочки, магазинчики...

— Кстати, у Джека Алтаузена есть и неплохие стихи, — заметил главный интендант. — «Письмо жены» не читали? «Это Родина мне написала чистым почерком верной жены».

— А распорядись-ка, чтобы принесли папиросы и спички. Сюда. Быстро!

— Не могу. Никогда этим не распоряжался.

— Пепельницу на столе держишь, а папирос не держишь?

— Ко мне даже Сталин со своим табачком приходит, — с вызовом произнес Повелеваныч и добавил: — Сюда. Или он, согласно вашим сведениям, тоже руководитель заговора?

— А между прочим, никого нельзя оставлять вне подозрений, — вздернул брови капитан Кунц. — Таков принцип всех сотрудников госбезопасности. Даже самим себе нельзя доверять.

— А сами себя вы в чем подозреваете?

— Шутить изволишь?

— Ну, вы же только что сказали, что даже самим себе... Так все-таки что же вы от меня сейчас хотите? Я бы уже столько дел успел сделать! Термосы...

— Сейчас? Слушай сюда, нам известно, что у тебя в квартире на Тверской-Ямской скрывается повар-диверсант Арбузов. Признавайся, термос, так или не так?

— Почему же скрывается? Он временно проживает у меня за неимением собственного жилья в Москве.

— В каких вы с ним отношениях?

— В дружеских. — «Семьдесят вагонов, не меньше...» — Если это допрос, то почему не отвезти меня на Лубянку?

— Всему свое время, как говорится.

— И почему он повар-диверсант?

— А то ты не знаешь! Ваньку-то не ломай, как говорится. Арбузов травил на фронте бойцов. Ядом, как говорится.

— Где говорится? Каким ядом? Выражайтесь четче. Черт-те что, ей-богу! В Воронеже водопровод и канализация вышли из строя, нужно решать, что делать, иначе эпидемия...

— А вот мы и хотели у тебя спросить, каким ядом гражданин Арбузов травил красноармейцев?

— Мне кажется, у вас что-то с психикой не в порядке. Арбузов был ранен, утратил ногу, после излечения носит протез, служит шеф-поваром столовой Главного интендантского управления. Можем вместе пойти туда пообедать и убедиться, что никаких ядов пища не содержит. Вы позволите мне позвонить?

— Вашу мамашу! Звони, заодно выявим других твоих подельников. — Тут Сергей Станиславович достал из кобуры пистолет Коровина — первый советский браунинг — и наставил его дуло на главного интенданта РККА.

— Благодарю. — Павел Иванович снял трубку и позвонил Хрулёву. — Андрей Васильевич, простите за беспокойство. Да, Драчёв. Сейчас у меня в кабинете находится капитан госбезопасности Кунц Сергей Станиславович. Угрожает мне табельным оружием, требует признаний, каким ядом интендантское ведомство травит бойцов на передовой. Узнайте, пожалуйста, чтобы я мог дать ему ответ. Не то он застрелит меня ненароком. Спасибо. Жду.

— Смотри сюда! — приказал Кунц, едва только телефонная трубка вернулась на рычаги. — Мне лично дана разнарядка приводить приговоры на месте, в случае если враг оказывает сопротивление. Понял меня?

— Понял, русским языком хорошо владею.

— Так. Еще какими языками?

— Немного французским, немного немецким и совсем немного монгольским. А госпитальную базу по железнодорожной линии Камышин — Балашов вы вместо меня будете создавать? Более двадцати тысяч коек, между прочим!

— Слушай сюда! Про твое французское и монгольское прошлое нам хорошо известно.

— Что именно?

— В семнадцатом году, когда советский народ проливал кровь, совершая революцию, ты проливал кровь, защищая Париж от германской армии. В тридцать девятом, когда Красная армия доблестно сражалась на Халхин-Голе, ты ее обворовывал. Был изобличен генералом Жуковым и сбежал в Харьков. Как говорится, бесполезно изворачиваться. Оружие есть?

— Есть, но оно хранится и выдается только в особых случаях. Что вам еще рассказать? Вам известно, что в Заволжье необходимо срочно производить глубокую разведку по изысканию источников питьевой воды? Не знали, так знайте. Или, например, о вашем отце. Как он заставляет женщин спать с ним, обещая похлопотать за арестованных мужей. Знаете?

— Я знаю, что отец мой не ангел, — поморщился Кунц.

— Он в каком звании?

— Да уж не арминтендант, — усмехнулся Сергей Станиславович, впервые выдав что-то остроумное. Высшее интендантское звание, соответствующее маршальскому, хоть и было учреждено в 1935 году, так до сих пор никому не присваивалось.

— Думаю, и не комиссар госбезопасности первого ранга, — произнес Павел Иванович.

— Пока еще нет, как говорится, — осклабился Кунц.

— Мы с ним в санатории познакомились. В Архангельском. — Драчёв нарочно затягивал разговор, чтобы все наконец разъяснилось. Надо чем-то отвлекать придурка, не то возьмет да и пристрелит из пистолета системы Коровина. А в это время враг рвется к Волге, и нужно на ближайшее будущее планировать обеспечение войск фронта основными видами квартирного довольствия.

— Да уж мы знаем, как вы там развлекались, вашу мамашу, — ответил Сергей Станиславович, и в его голосе впервые подала признаки жизни ирония. — В то время как Красная армия, как говорится...

«Э, да сынок не идеализирует своего папеньку».

— Я-то не развлекался, а находился на излечении. Кстати, товарищ капитан, пистолет Коровина ведь не принят на вооружение.

— Он мне греет душу, как говорится.

«Еще одна новость: у него, оказывается, и душа есть. Может, не все потеряно?»

— А Минин и Пожарский почему вам не греют душу?

— Прислужники буржуазии.

— Позвольте, в их время буржуазии еще не существовало.

— В том или ином виде буржуазия существовала еще с каменного века. И ты это прекрасно знаешь.

— С вами интересно поговорить. Но ведь они изгнали из Москвы польских захватчиков. Точно так же, как сейчас Красная армия старается изгнать немцев.

— Поляки несли России свободу.

— Кто вам это сказал? Чушь несусветная, товарищ капитан. Вы же взрослый человек, а повторяете ерунду модных исторических псевдотеорий двадцатых годов.

— Польша всегда была форпостом свободы и демократии.

— Ну да, у вас же там польская кровь.

— При чем тут польская кровь? Да, мой дед был поляк, но это не имеет никакого значения. Кстати, полякам помогали доблестные украинские казаки-запорожцы, держали оборону в Подмосковье.

— Лучше сказать, не помогали, а обслуживали...

— Слушай сюда! — вновь брызнула слюна. — Ты что, решил тут исторический диспут затеять?

— Поверьте, у меня нет времени для исторических диспутов, у меня пожарных машин нехватка, с огнетушителями беда. Да, кстати, у нас, помнится, проходил допрос. И он как-то выдохся. На чем же мы там остановились? Вы интересовались, какими я владею языками.

— Японским?

— Увы, нет. Знаю только «банзай» и «харакири».

— Шпионил на японцев и не знаешь их языка? Вашу мамашу, как у вас все легко получается!

— Я не шпионил на японцев, — спокойно возразил Павел Иванович. — И больше видел их мертвыми, чем живыми. Какой следующий будет вопрос?

— Неужто никак нельзя распорядиться, чтобы принесли курева?

— Никак.

— Скотство какое-то.

— Вот мы с вами тут дурака валяем, а у меня армии не полностью перешли от зимнего обмундирования к летнему.

— Армии подождут. Так, ладненько. Следующий вопрос: в каких преступлениях тебя уличил генерал Жуков?

— Ни в каких. Он огульно и бездоказательно обвинил меня в присвоении материальных средств Сибирского военного округа.

— Дело Петина? Понимаю. — И Сергей Станиславович понимающе усмехнулся. — Да, вы с Петиным тогда прекрасненько нажились.

— Вы повторяете голословные обвинения Георгия Константиновича. И не могли бы вы убрать пистолет? Я ведь не сопротивляюсь.

— А кто тебя знает? Жуков не воспользовался оружием, и ты сбежал от него в Харьков.

— Сведения не точные. Меня направили в Харьков, уволив с должности помощника командира пятьдесят седьмого особого корпуса по материальному снабжению.

— Ложь! Ты сам себя туда назначил.

— Отрицаю. Следующий вопрос?

— Следующий вопрос: куда ты спрятал тело убитого тобой генерала Щепоткина, в квартире которого ты поселился на Тверской-Ямской?

— А у меня тоже вопрос: за что вы получили орден Красного Знамени?

— За то, за что надо! Где тело Щепоткина?

— Я его съел.

— Понятненько. С помощью повара Арбузова?

— Разумеется. Он приготовил из него жаркое по-бургундски.

— Долго будем шутки шутить?

— Да вообще-то это вы у нас по большей части юморист.

И такой пустопорожний разговор продолжался еще добрых полчаса, отнимая у главного интенданта РККА драгоценное время. Уже и пистолет Коровина спрятался в свою кобуру, а капитан Кунц устал стоять и присел на подоконник — но всё выплывали новые и новые вопросы, бесполезные и глупые.

Спасение наконец явилось в облике другого представителя органов, у которого в петлице пламенел ромб, а в удостоверении значилось: «Майор госбезопасности Штрудель Иосиф Товиевич». Он вошел вежливо в сопровождении двух сержантов того же ведомства, извинился за беспокойство, показал корочки и сердито спросил сержантов:

— Что стоим?

Те мгновенно бросились к капитану Кунцу и схватили его. Он пытался сопротивляться, и стало очевидным, что безумец обладает недюжинной силой. Но они оказались сильнее, защелкнули у него за спиной наручники, усадили на стул, забрали из кобуры пистолет. Рассмотрев его, один из сержантов хмыкнул:

— Коровина! Цирк!

Майор Штрудель взял другой стул, поставил его рядом с арестованным, сел и ласково обратился к изрядно огорченному Кунцу:

— Сергей Станиславович, не переживайте, все выяснится.

— Вы совершаете чудовищную ошибку! — с надрывом в голосе отозвался несчастный.

— Все когда-нибудь совершают ошибки, — вздохнул Иосиф Товиевич. — Орден и медаль вы сняли с трупа Щепоткина?

— Слушай сюда! Отвечать буду только в присутствии народного комиссара внутренних дел. Везите меня лично к Берии.

— Ну что ж, к Берии так к Берии, — снова соглашательски вздохнул Штрудель. — Берем гражданина Кунца, — кивнул он сержантам.

Те послушно взяли Сергея Станиславовича под руки, подняли со стула и повели к выходу из кабинета.

— К Берии, слышите?! — каркнул бедняга, и в букве «р» у него что-то опять выстрелило.

С тем он и исчез, а главному интенданту оставалось только попрощаться со своим избавителем.

— Уж извините, товарищ генерал-майор, — сказал Иосиф Товиевич. — Бывает.

— Куда его теперь? — спросил Драчёв.

— В Кащенку, — ответил майор, мол, а куда же еще?

— А Щепоткин и правда убит?

— Никакого Щепоткина нет, это лишь плод больного воображения.

— Откуда же орден и медаль?

— С полковника Отрошенко.

— А полковник Отрошенко?

— Разрешите удалиться, товарищ генерал-майор?

— А полковник Отрошенко?

— Жив пока. Но в тяжелом состоянии.

— Спасибо вам. — Павел Иванович от души пожал руку Иосифу Товиевичу. — Всего хорошего.

— Простите, что не уследили.

— Уж пожалуйста, следите. Скажите, а Кунц, он и впрямь Кунц? Удостоверение у него настоящее?

— К сожалению, настоящее. Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

На том наваждение закончилось. Павел Иванович подошел к венецианскому окну и посмотрел на Минина и Пожарского. Вспоминались детали недавнего допроса. Как сумасшедший Сергей Станиславович обещал в ближайшее время взорвать и памятник работы Мартоса, и неповторимое творение Постника Яковлева, а на их месте будет построен обелиск Мировой Революции и воздвигнут памятник «Победившая Свобода», и то и другое — творения той самой Содомитовой или Содометовой, о которой говорил Арбузов.

— Бред какой-то! — содрогнулся главный интендант.

— Да конечно же бред, — согласились князь из рода Рюриковичей Дмитрий Пожарский и думный дворянин, земский староста Кузьма Минин, избавители Отечества от поляков, литовцев и запорожских казаков.

Москву спасли Минин и Пожарский, а Драчёва — майор Штрудель. Павла Ивановича всегда удивляло, каких только не встречается фамилий.

Мысли разбегались во все стороны, как воробьи. Пулями простреливали огромное полотно дел, требовавших немедленного решения. Что это было? Почему ненормальный сын Кунца явился именно к нему? Единственная зацепка — Арбузов. Но все равно как-то ничего не укладывалось, не вязалось и не склеивалось. Допустим, этот псих узнал о связи своего папаши с Зиной, но чем тогда перед ним виноват шеф-повар столовой ГИУ? И какое отношение имеет главный интендант Красной армии ко всей этой интриге?

Скоротечное следствие, которое Павел Иванович пытался провести, стоя у окна и мысленно разговаривая с Мининым и Пожарским, рассыпалось песком и комьями, как бывает, когда идешь по зыбким тропам и куда ни шагнешь, всюду обвал. Одно оставалось ясно: явление мелкого беса есть предвестие какой-то очень большой беды.