Альпийские снега

Глава двадцать восьмая Япона мать

С первых дней пребывания в Монголии Павел Иванович окунулся в работу, ездил по местам дислокации, налаживал их обустройство. Чойбалсан не обманул — недаром гласит поговорка: «Монгольское “да” звучит как клятва», — постоянно оказывал покровительство, во всем помогал. И любил при случае угостить Драчёва, побеседовать с ним за чашкой чая.

— Ну и где теперь Гэндэн? — спрашивал он, торжествуя. — Вместо него теперь Аман. Так, мелкий плакса. Он в кулаке у меня. А Гэндэна я отправил в Крым отдыхать. Чтобы тут не мешал. Как сказал Сталин про Троцкого: «Дальше едешь — тише будешь». Ха-ха-ха! Ну что, дывынтындант, по-прежнему не пьешь? А может, выпьешь, споешь? Ты ведь артист Большого театра?

— Приедем в Большой театр, там спою.

Комбриг Шипов так и не успел воспользоваться советом не ходить в гости к монголам с лопатой, в октябре он вывел свою бригаду с территории МНР обратно в расположение Московского военного округа. В следующем году прибыл новый гарнизон и добавилась эскадрилья под командованием полковника Забалуева, на базе которой стал формироваться 70-й истребительный авиационный полк. Советское военное присутствие на земле Чингисхана разрасталось. Видел бы Чингисхан боевые самолеты и танки!

Мотаясь по расположениям Красной армии, Повелеваныч приезжал в Улан-Батор, где его встречали любимые жена и дочери вопросами: «Как дела? Все лала? У-у?» В октябре для советских детей открылась школа, а Мария Павловна устроилась на работу в «Союзнефтеэкспорт» — сначала секретарем представительства, а через полгода экономистом строительного управления. В пересменку между первой и второй волнами нашего военного присутствия Драчёв тоже числился в «Союзнефтеэкспорте», а когда Красная армия вернулась, вновь приступил к своим непосредственным обязанностям дивинтенданта.

Жизнь постепенно налаживалась, привыкали к новому быту. А точнее, к старому, как жили в Новосибирске до появления там разных благ городской цивилизации. Снова таскали ведра с водой, снова пользовались общими удобствами во дворе, пищу готовили или на костре, или в печке-жаровне, стоявшей тоже на улице, и далее по списку. Но главное, семья находилась далеко от зоны возможных боевых действий, ведь японцы не успокаивались, постоянно устраивали провокации, прощупывая оборону и готовясь к решающим битвам, которые могли грянуть со дня на день, так что нельзя расслабляться.

Однажды Драчёв приехал с партией продовольствия на одну из застав, а там накануне шел настоящий бой и теперь по окрестностям собирали трупы японцев, которых набралось восемь. Их сносили в отдельную палатку, а в другой сортировали вещи убитых, ненужное бросали прямо на пол, и Павел Иванович удивился обилию фотокарточек, стал их подбирать, рассматривать. На нескольких красовался один и тот же бравый офицер.

— Вот ведь япона мать! — злобно произнес находившийся в палатке уполномоченный Особого отдела с хищным именем Лев, но отнюдь не хищной фамилией Травоедов. — Любят свои морды фотографировать. И так, и сяк, и нараскосяк. Представьте себе, не только у этого, но и у других самураев находим десятки фотокарточек. Или себя родного при себе носят, или голых девиц. Вот я, когда сюда ехал, взял с собой только фотокарточку жены и сына, а у этих редко при себе карточки жен и детей. Но свои рожи с собой носят. Наверное, на привале любуются: вот он я, живой, красивый...

— Ну эти-то не живые, и им уже не до самолюбования, — сказал Драчёв. — А вообще-то тут явное свидетельство нарциссизма японских мужчин. Явное психическое отклонение.

— Но что характерно, в плен не сдаются. Стреляются. За это их можно уважать. Чтут кодекс самурая.

— А разве до сих пор не было взято в плен ни одного японца?

— Рядовые, но не офицеры.

За год в Монголии дивинтенданту Драчёву удалось безукоризненно организовать снабжение частей Красной армии. Летом 1937 года, одетый в подаренный дээл, он в очередной раз был в гостях у Чойбалсана, и тот сообщил ему, что, по данным разведки, в сентябре японцы планируют начать масштабную наступательную операцию: пересечь реку Халхин-Гол и стремительным броском овладеть Улан-Батором.

— Так что, друг мой Павел, пусть жена и дети собирают вещи и возвращаются в Новосибирск. Зачем рисковать?

— Чойбалсан найздаа баярлалаа, — ответил Драчёв. За год он успел многое выучить по-монгольски, чтобы в нужных ситуациях использовать. А иногда чтобы намекнуть монголам, что он владеет их языком и не надо в его присутствии вести тайных разговоров. — Спасибо, друг мой Чойбалсан. Но я верю, что в ближайшие дни части Красной армии получат подкрепление и японцы не рискнут. Я уверен, ты уже сообщил Сталину.

— Конечно, — улыбнулся маршал. — Ведь я не какой-нибудь хулиган Гэндэн, и Сталин очень уважает меня. И я высоко чту Сталина. Как он мудро поступил, что стал просто Сталиным! — И Чойбалсан поднял вверх указательный палец. — Стал иным. Видишь, как хорошо я обращаюсь с русским языком?

— Да, ты хорошо владеешь игрой слов, — кивнул Павел Иванович. — Тайными смыслами слов.

— Владею, — с гордостью согласился Чойбалсан. — И знаю, что тебя, Павел Иванович, многие называют Повелеванычем. Потому что ты умеешь повелевать. Так?

— Что есть, то есть, — улыбнулся Драчёв.

С февраля 1934 года руководитель СССР сложил с себя обязанности генерального секретаря и официально не занимал никаких высоких должностей, но оставался главным хозяином страны, и Чойбалсан точно подметил: стал Сталиным, стал иным. Сам маршал поступил точно так же. Формально оставаясь лишь заместителем премьер-министра и председателя Совнаркома МНР Амара, сделался и впрямь монгольским Сталиным, полновластным диктатором, способным менять и премьер-министров, и председателей. Он уже начал проводить репрессии, опередив в этом Сталина кремлевского.

— Считаешь, Иосиф Виссарионович пришлет войска и японцы струсят? — спросил он, наливая гостю еще чаю и добавляя туда сливочное масло, молоко и каленый ячмень.

— Уверен в этом, — ответил дивинтендант, двумя руками беря из рук диктатора пиалу. — А в знак своей уверенности не стану отправлять семью в Новосибирск.

Видно было, что Чойбалсан тронут. Он даже встал, подошел к гостю и возложил ему на плечи обе руки:

— Ты настоящий друг, Повелеваныч. От тебя пахнет человеком. Скажи, чего хочешь, все для тебя сделаю.

— Тогда пусть принесут таких же цагаан идээ, какими ты угощал меня в день нашего знакомства, — улыбнулся Драчёв, и Чойбалсан рассмеялся:

— Вот черт какой! Цагаан идээ ему! Сейчас принесут столько, что тебе придется их ховать в карманы.

И все произошло как предрекал Повелеваныч. В августе в Монголию вошла 7-я мотоброневая бригада под командованием полковника Фекленко, она дислоцировалась на юго-востоке, вокруг городка Замын-Удээ, и в сентябре японцы не решились на полномасштабное наступление. Число советских военных городков в МНР постоянно росло, и в монгольском языке даже появилось новое слово — гордоок.

От наступления японцы отказались, но от провокаций на границе нет, и если в 1937 году их было вдвое больше, чем в 1936-м, то в 1938-м вдвое больше, чем в предыдущем. И в плен они стали попадаться не только в виде рядовых, но и вполне себе офицеры, которые вовсе не требовали предоставить им необходимые инструменты для совершения харакири и не объявляли голодовку, а лопали все, что им давали, даже научились говорить и «баярлала», и «спасибо».

— Ну что, морды? — спрашивал их Травоедов. — Рады, что в плен попали, а не на тот свет? Рады? Говорите!

— Рады, — кивали они.

— То-то же, а теперь повторяйте за мной. — Он брал алюминиевую миску, начинал стучать по ней ложкой и орать во все горло: — Банза-а-а-ай!

— Банза-а-ай! — кричали пленные.

— Япона ма-а-а-ать! — орал уполномоченный Особого отдела.

— Япона ма-а-а-ать! — вместе с ним кричали японцы.

— Лев Алексеевич, — вздыхал Повелеваныч, — зачем вы издеваетесь над пленными?

— Я что, их бью? Каленым железом прижигаю? — возражал Травоедов. — Нет, я заставляю их кричать то, что им самим приятно орать. А зачем они на нас лезут? Зачем лейтенанта Панчишина убили?

— Они люди подневольные, подвластны приказу.

— А как же мировое интернациональное движение? Ну уж нет, товарищ дивинтендант, они могли сразу в плен сдаться, а не когда их заставили.

В феврале 1938 года на груди у Драчёва засияла новенькая, только что учрежденная серебряная медаль с ярко-красной звездой и двумя андреевскими крестами — «ХХ лет РККА». Награда юбилейная, но ее выдавали не абы кому, а «лицам кадрового командного и начальствующего состава Красной армии, прослужившим в рядах РККА двадцать лет, и заслуженным перед Родиной участникам Гражданской войны и войны за свободу и независимость Отечества». И то, что Повелеваныч получил ее в числе первых награжденных, вызывало сильнейшее уважение. Травоедов настолько оказался впечатлен, что проникся к Драчёву полным доверием, вплоть до того, что по секрету сообщал ему, кто и когда репрессирован:

— Вы Ляпина знали?

— Какого?

— Альберта Ляпина, латыша.

— Может, не Ляпина, а Лапина? Не только знал, но и воевал под его командованием, гнали с ним вместе колчаковцев до самого Иркутска. Герой Гражданской войны.

— Об этом лучше теперь забыть.

— Как это забыть? Да вы что! Гражданскую войну забыть? Да я за нее вот эту медаль получил на днях!

— Гражданскую войну забывать нельзя, а вот про Лапина лучше не вспоминать.

— То есть как не вспоминать?

— А так. Оказался предателем, в мае прошлого года арестован и в сентябре покончил с собой в тюрьме, опасаясь дальнейших разоблачений.

— Да вы что!

— И Сергеев.

— Что Сергеев? Тоже?!

— В мае арестован, в сентябре расстрелян. Работал на японскую разведку, доносил япошкам о наших перемещениях.

— Евгений Николаевич?! Не может быть!

— И не такое раскрывается, Павел Иванович. Сергеев тоже был вашим военачальником?

— Непосредственным. Я под его командованием Омск брал. А Омск, знаете ли, не хрен собачий, столица Колчака!

— Об этом никому не говорите, Павел Иванович. Я вам искренне желаю добра и не хочу, чтобы вы пострадали следом за ними.

Подобные известия выбивали почву из-под ног. Когда здесь, в Монголии, Чойбалсан расправлялся со своими недругами, можно было не обращать внимания: это их дела, пусть сами разбираются. Но то, что стало твориться на Родине с тех пор, как Ежова назначили наркомом внутренних дел, не укладывалось в голове и вызывало сомнения в правоте органов госбезопасности. И почему Сталин с этим мирится?

Травоедов время от времени продолжал подбрасывать дровишек в огонь:

— А комкор Петин был вашим руководителем?

— Разумеется. Под его руководством мы довели Сибирский военный округ до образцового состояния.

— Павел Иванович! Не говорите никому, кроме меня, об этом.

— Что, тоже арестован?

— И расстрелян. Вместе с двумя сыновьями.

— Как? С обоими?! Да за что же?!

— За то, что враг народа. Материальные средства направлял не по назначению. Аэростаты строил без разрешения сверху. И многое другое. Вы под его руководством аэростаты строили?

— Не строил, но изучал досконально все, что касается их производства.

— Надеюсь, не за особое вознаграждение?

— Лев Алексеевич!

— В вас я уверен. Давно наблюдаю. Вы сама неподкупность.

— Да вы уж наблюдайте.

— Я наблюдаю. И поверьте, знаю, кто может быть японским шпионом, а кто нет.

— Послушайте! Ведь Петину сам Врангель предлагал перейти в Белую армию. Обещал ему высокий пост. А Николай Николаевич знаете как ответил?

— Павел Иванович, не надо!..

— Нет, вы послушайте. Он ответил так: «Близок час разгрома Врангеля, и я призываю всех, кто сражается в его рядах, перейти на сторону Красной армии, единственной, которая воюет за интересы русского народа. А представители Антанты и высшего белогвардейского руководства всегда успевают благополучно сбежать за границу».

— О чем сейчас говорить, если ваш Петин признан врагом народа и расстрелян?

— А я считаю, это трагическая ошибка. Николай Николаевич с первых же дней революции взял сторону советской власти, он разработал успешную Шенкурскую операцию, образцовую! Его перебрасывали с фронта на фронт, и всюду он быстро наводил порядок и обеспечивал успех. Сам Ленин называл его в числе лучших военспецов, сражающихся на нашей стороне. И уверяю вас, он был идеальным руководителем Сибирского военного округа после окончания Гражданской войны... Да, понимаю, вы опять скажете, что поздно. Но вернуть честное имя никогда не поздно.

— Но не сейчас, подождите хотя бы годик-другой, — искренне посоветовал Травоедов, намекая на грядущее смещение Ежова и конец ежовщины.

— Спасибо за совет, Лев Алексеевич, я ценю вашу дружбу. Последнее, что хочу сказать: разве партия ошибалась, когда награждала таких, как Петин, высшими орденами республики? Или все-таки ошибочным было решение об аресте и расстреле?

— Тухачевский тоже был награжден и Боевым Красным Знаменем, и орденом Ленина.

— Бог с ним, с Тухачевским, под его руководством я не воевал и не работал.

— И слава богу, Павел Иванович! И пожалуйста, не распространяйте больше таких речей. По крайней мере, в ближайшие месяцы, а то и годы.

Да, этот особист был особый, от него, как говорят монголы, пахло человеком. И не Травоедов писал доносы на Драчёва и Конева, а начальник Особого отдела, назначенный тогда же, когда в Монголию прибыл Конев. Лев Алексеевич оставался уполномоченным, а этот прибыл сразу после наадама 1938-го и ни с кем не дружил, даже не общался.

О да, тот наадам был великим и запомнился всем, кому посчастливилось на нем побывать. Он начался, как и положено, одиннадцатого июля и продолжался не три дня, а чуть ли не до начала августа. Во всяком случае, до конца июля. Да, до тех пор пока не объявили о нападении Японии на СССР в районе дальневосточного озера Хасан. Не только здесь, в Монголии, японцы устраивали провокации, но и на восточной границе Маньчжурии, объявили окрестности озера Хасан спорной территорией, а когда наши отклонили ничем не обоснованные посягательства, император Хирохито одобрил план наступления на Дальний Восток. В итоге Особая Краснознаменная Дальневосточная армия РККА даже получила статус Дальневосточного фронта. Разразилось сражение, и японцы были разгромлены.

Тогда же командиром группы усиления монгольской армии назначили и Ивана Степановича. Конев, едва только появился, сразу стал со всеми знакомиться. Драчёв как раз приехал с очередным грузом вещей и продовольствия в Замын-Удээ, где его встретил комбриг Фекленко:

— Здравствуйте, товарищ дивинтендант. А у нас новое начальство. Комкор Конев. Приглашает всех на собрание.

— Конев? — обрадовался Павел Иванович. — Прекрасно! — И направился в штабную юрту.

Да, юрты, о которых мечтали Ната и Геля, и впрямь существовали, и если поначалу Драчёв снабжал красноармейцев армейскими каркасными палатками, то вскоре Чойбалсан взял это дело под свой контроль и обеспечил снабжение советского контингента настоящими монгольскими юртами. Они оказались во всех отношениях лучше палаток, крепче и теплее, несколько человек могли собрать и разобрать юрту в течение часа.

Конечно, юрта тяжелее палатки, но не настолько, чтобы нельзя было перевозить ее в кузове грузовика или на хребте у верблюда. Зато ветер ей не такой враг, как палатке, которую он треплет во все стороны и может разорвать, войлочное покрытие не пропускает его, юрте не страшны дождь и холод. На вершине купола юрты есть круглое отверстие, через которое внутрь попадает свет, а изнутри выходит дым от печки, стоящей по центру. От этой печки лучами расходились шесть–восемь коек, обращенных ногами к теплу, ибо, еще по завету Суворова, держи ноги в тепле, а голову в холоде.

Штабная юрта значительно больше, чем обычная жилая, в ней стоит стол, расставлены ряды стульев, можно проводить собрания, совещания, устраивать торжественные мероприятия. Вот в такой штабной юрте и произошла встреча Драчёва с Коневым.

— Здравия желаю, товарищ комкор! Дивинтендант Драчёв. Мы с вами пересекались в Гражданскую.

— Здравия желаю! — вглядываясь в лицо Павла Ивановича, крепко пожал ему руку Иван Степанович. — Напомните, пожалуйста.

— Конец девятнадцатого года, взятие Омска. Вы — комиссар бронепоезда «Грозный», номер сто два, на вооружении четыре орудия и двенадцать пулеметов. Руководили переправой его через Иртыш. А я в это же время в составе тридцатого стрелкового полка участвовал в штурме Омска.

— Потрясающе! — восхитился Конев. — Вы даже помните, сколько у меня на бронепоезде имелось орудий и пулеметов. А я сам не помню, сколько было пулеметов, двенадцать или четырнадцать.

— Двенадцать, — улыбнулся Драчёв. — Для нас, интендантов, главная привычка все помнить: сколько, чего, где, когда.

— Мне о вас Фекленко уже доложил, — ответил с улыбкой Конев. — Говорит, лучший снабженец.

— Что есть, то есть. А вы сильно с тех пор изменились. — И Павел Иванович провел ладонью по своей голове, имея в виду лысину комкора.

— Что есть, то есть! — засмеялся Иван Степанович, и красная звезда на такой же в точности, как у Драчёва, медали «ХХ лет РККА» подмигнула своей сестрице. — Тогда у меня на вершине был лес, а теперь вершина сияет. Зато удобно, фуражку снимаешь и не думаешь, торчат ли вихры. Садитесь вот сюда. — И он пригласил дивинтенданта за стол, к начальству.

Павел Иванович сел и пожал протянутую руку новому начальнику Особого отдела...

Постойте-ка! А не Кунц ли он был? Сейчас, спустя четыре года, вспоминая монгольское прошлое, Павел Иванович вдруг отчетливо увидел лицо Станислава Юрьевича. Неужели он? Да нет же, и фамилия совсем другая. Ну конечно, фамилия у начальника Особого отдела была Вовченя, такую трудно не запомнить. Да, майор госбезопасности Вовченя. И не Станислав Юрьевич, а Сергей Данилович. И он не травил анекдоты, не старался развеселить публику, а сохранял спокойствие и угрюмость. Оборотень!

Когда все собрались, Конев стал поглядывать на часы и вздыхать, потом сказал:

— Мы ожидаем представителей руководства Монгольской Народной Республики, но оно задерживается, и я с вашего позволения начну, дабы не терять времени. Итак, товарищи, ни для кого не секрет, что милитаристские круги Японии давно уже вынашивают планы нападения на Монголию, с тем чтобы оккупировать ее территорию, а затем начать экспансию на советскую территорию. Точно так же, как они напали на Дальнем Востоке. Хотят, видите ли, выйти к берегам Байкала. Четыре года назад между СССР и МНР подписан договор о взаимопомощи, после чего началось развертывание сил Красной армии на востоке и юго-востоке Монголии, вдоль границ с Маньчжурией, превращенной японцами в марионеточное государство Маньчжоу-Го. На сегодня мы здесь располагаем четырьмя тысячами человек с лишним, в их числе четыреста командиров и восемьсот младших командиров. В составе ВВС имеется более ста самолетов И-16, средних и ближних бомбардировщиков, самолетов-разведчиков Р-5. Вскоре начнут поступать новые истребители И-15-бис, название которых некоторые особо остроумные успели переделать на похабный манер. Как мы видим, группировка небольшая, но внушительная, и японцы побаиваются. Народный комиссар обороны принял решение усилить группировку и создать на ее основе пятьдесят седьмой особый корпус. Соответственно и количественный состав предстоит увеличить в пять, а то и в десять раз. Командующим назначен я, комкор Конев Иван Степанович, прошу любить и жаловать. Некоторые тут, как выяснилось, меня знают. Член Всероссийской коммунистической партии большевиков с тысяча девятьсот восемнадцатого года. Начальником штаба назначен хорошо вам знакомый комдив Малышкин Василий Федорович. — Конев указал на сидящего справа от него Малышкина, к тому времени уже около года руководившего здешним штабом. — Моим помощником по материальному снабжению назначен не менее знакомый вам дивинтендант Драчёв Павел Иванович. А вот и наши монгольские товарищи! Здравия желаю, товарищ маршал!

В штабную юрту вошли Чойбалсан и несколько его офицеров, они поздоровались за руку с Коневым, а Чойбалсан еще и с Драчёвым:

— Здравствуйте, мой друг Павел Иванович!

— Сайн байна у-у, найз Чойбалсан минь, — ответил ему Драчёв.

Все с удивлением и уважением уставились на него, а Конев крякнул:

— От молодец!

Так славно начался последний период службы дивинтенданта Драчёва в Монголии. Начался славно, а продолжился и завершился нехорошо.

Тогда же в августе вдруг арестовали только что назначенного начальника штаба 57-го корпуса Малышкина, и Травоедов вызвал к себе Павла Ивановича:

— Вы уж извините, товарищ дивинтендант, но мне приказано допросить вас относительно ваших связей с Малышкиным.

— Чисто деловые, — ответил Драчёв. — Никаких личных, а уж тем более тайных связей с Василием Федоровичем я не имел.

— Дело в том, что наш начальник Особого отдела разоблачил его как японского шпиона, и Малышкин во всем сознался. Что поставлял японцам не только сведения, но также оружие и предметы материального снабжения, которые получал от вас.

— Получал как начальник штаба от заместителя командира по материальному обеспечению, а не лично от меня из рук в руки.

— Павел Иванович, — заговорил Травоедов пониженным тоном, — будьте особенно начеку. Он уже несколько докладных про вас настрочил. Что служили под руководством изобличенных врагов народа Лапина, Сергеева, Петина и других. Хорошо, что за вас лично маршал Чойбалсан поручился. А теперь Вовченя и на Конева начеркал докладную, что тот проводит явно вредительское руководство строительством объектов 57-го Особого корпуса, скрыл свое кулацкое происхождение и собирает вокруг себя врагов народа вроде дивинтенданта Драчёва.

— Чем же я насолил этому Вовчене?! — взвился Павел Иванович.

— Уж не знаю, — пожал плечами Лев Алексеевич. — Вы воевали во Франции?

— Воевал. В составе Русского экспедиционного корпуса.

— Во-во, а он пишет, что, в то время как весь народ делал революцию семнадцатого года, вы, не жалея крови, защищали буржуазную Францию от кайзеровской Германии.

— Да я сразу же после революции вернулся в Россию и вступил в Красную армию!

— А разве вы не были кассиром в Осе?

— Был, но недолго. Кассиром аптекарского магазина в уездном совнархозе. С марта по август восемнадцатого, а уже в августе вступил в ряды РККА. Примерно через год вступил в партию. Не кассиром, а красноармейцем. Ваш начальник Особотдела в каком возрасте вступил в партию?

— Извините, не знаю. Но вы лучше с ним не входите в пререкания. Суровый чекист. Очень борется с врагами народа.

— Главное, чтобы не с самим народом, — буркнул Драчёв и дальше решил не лезть на рожон в бутылку, как выражался друг Чойбалсан, выучивший множество русских пословиц и поговорок, но не всегда применявший их правильно. Он так и говорил: «Не лезь на рожон в бутылку, а то попадешь как кур в просак».

Сам проводя репрессии, Чойбалсан опытным глазом подметил, что его друга Павла хотят репрессировать, и взял его под свое крыло. А однажды во время очередных посиделок, изрядно ублажив себя молочной водкой, маршал расчувствовался:

— Ты больше чем друг. Ты как ах мне. Ах — по-русски брат.

— Я знаю.

— Вот ты и монгольский знаешь.

— Нет, только некоторые слова и обороты.

— Все равно. Из ваших мало кто старается выучить наш язык и обычаи. А ты стараешься. Я буду называть тебя братом. Скажи, брат, как по-твоему, Конев пахнет человеком?

— Пахнет.

— Мне тоже так кажется.

Но, увы, Иван Степанович недолго пробыл в Монголии. В сентябре его перевели в Хабаровск на должность командующего 2-й особой Краснознаменной армией, и в следующем году он получил звание командарма, а командиром 57-го особого корпуса стал Фекленко, получивший комдива. С ним Драчёв сохранял чисто деловые отношения, и, когда Чойбалсан спросил Павла Ивановича, пахнет ли от Фекленко человеком, он иронично ответил:

— Пахнет, но несильно.

Осенью в составе 57-го корпуса сформировалась 8-я мотоброневая бригада под командованием майора Мишулина. Разведка доносила о том, что на другом берегу Халхин-Гола японцы продолжают сосредоточивать войска, готовясь к войне. К власти в Японии пришел новый премьер-министр Киитиро Хиранума, сторонник самой жесткой внешней политики.

Цагаан сар — белый месяц, монгольский Новый год, отмечается в феврале, и в 1939 году его праздновали скромнее, чем обычно, учитывая тревожную обстановку ожидания войны.

В первых числах апреля случилось нечто никак не предвиденное. В расположение приехали старший лейтенант госбезопасности и двое его сотрудников. Он арестовал Вовченю, и сотрудники увезли бывшего начальника Особого отдела в СССР, старший лейтенант объявил себя новым начальником ОО и в тот же день получил повышение в звании. Все вздохнули с облегчением, добродушное широкое лицо капитана госбезопасности Панина Анатолия Алексеевича внушало уверенность, что он не станет в каждом выискивать врага народа.

Теперь, после поражения японцев на озере Хасан, стало ясно, что они постараются взять реванш на берегах Халхин-Гола, и 57-й корпус продолжал усиливаться. К маю его численность значительно возросла, хотя так и не достигла положенного минимума в двадцать тысяч штыков, самолетов уже насчитывалось более двухсот, из них полсотни новейших истребителей И-15-бис с более мощным двигателем. Для испытаний в боевых условиях они поставлялись в воюющую Испанию, в Китай и Монголию.

С двадцатых чисел мая в небе развернулась настоящая воздушная война, в которой японцы пока одерживали убедительную победу, потеряв всего один самолет против пятнадцати наших. В район боевых действий срочно вылетели сорок два летчика-аса во главе с заместителем начальника ВВС РККА Смушкевичем, первым евреем, удостоенным звания Героя Советского Союза. В Испании его знали под псевдонимом Генерал Дуглас, он успешно руководил противовоздушной обороной Мадрида и лично сражался в небе над испанской столицей, за что и был представлен к высшей награде, а заодно повышен в звании от комбрига в комкора, минуя комдива. По прибытии в Монголию, Генерал Дуглас вскоре сумел устранить преимущество японской авиации над нашей, и в начале июня японские самолеты стали гореть чаще, чем советские.

Особо отличался в боях другой герой Испании — непревзойденный ас Грицевец. Однажды Павел Иванович присутствовал на аэродроме в момент приземления его ишачка, как называли в шутку истребитель И-16. Грицевец высунул из кабины голову и простодушно подмигнул дивинтенданту:

— Пожрать бы!

— Айда за мной, — рассмеялся Драчёв. — Там по моему приказу специально для белорусов сегодня драники и клёцки.

— Неужели драники?

— А как же? Ведь моя фамилия Драчёв.

— А крамбамбуля?

— В следующий раз.

И Драчёв вместе с Грицевцом отправился в столовую юрту есть драники. И клёцки. Мечта бульбаша! Жаль, конечно, что придется пока без крамбамбули.

— Со Смушкевичем советую вам не очень-то дружить, — говорил Драчёву Травоедов. — Испания очень далеко от СССР, мало ли, с кем он там мог снюхаться.

— Лев Алексеевич! — стонал в ответ Павел Иванович.

— Это не я говорю, а наш новый начальник. Он, как и Вовченя, внимательно следит за вашим кругом общения.

— Чаще всего я общаюсь с маршалом Чойбалсаном. Надеюсь, он еще не разоблачен в том, что работает на японскую разведку.

— Вы напрасно кипятитесь, Павел Иванович. Анатолий Алексеевич, в отличие от Вовчени, дельный специалист.

— А вот я с летчиком Грицевцом тоже общаюсь, веселый и остроумный парень. Нельзя?

Для дивинтенданта Драчёва наступили горячие денечки. Требовалось организовать размещение и снабжение пополнений, и он великолепно справлялся с новыми задачами во многом благодаря помощи со стороны маршала Чойбалсана. Спасибо тебе, брат!

В начале июня Драчёв находился в городке Тамцаг-Булак, где отныне располагался штаб, и комбриг Кущин, ставший начальником штаба после ареста Малышкина, обратился к нему:

— Товарищ дивинтендант, прошу вас никуда не уезжать.

— А что такое?

— Как говорится, «я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: к нам едет ревизор».

— Как ревизор? — продолжил сцену из гоголевской комедии Драчёв. — Да еще, поди, с секретным предписанием?

— Я не шучу, — вздохнул Александр Михайлович. — Комдив Жуков, любимчик Ворошилова, очень резкий товарищ. Служил в Белорусском военном округе под командованием Уборевича и с тех пор, как того чирикнули, старается доказать, что не имел с ним никакой дружбы. Так что нас ждет испытание пострашнее японского. В вашем ведомстве все настолько идеально, что мы хотим вами заслоняться.

— Понятно, — засмеялся Драчёв. — Вот не было заботы, так подай. Я как будто предчувствовал, сегодня ночью мне приснились две огромные крысы. Пришли, понюхали и ушли.

— Что, правда? Крысы?

— Да нет, это же слова Городничего.

— У вас хорошее настроение. Пожалуйста, сохраняйте его.

Ревизор прилетел на следующий день, его встретили на взлетной полосе, познакомились с ним и сопровождающими:

— Здравствуйте, товарищи! С благополучным прибытием. Командир Особого пятьдесят седьмого корпуса комдив Фекленко Николай Владимирович.

— Комдив Жуков. Направлен к вам с инспекцией.

— Начальник штаба Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии командарм второго ранга Штерн.

— Ну, вас-то мы знаем, Григорий Михайлович. Поздравляем с присвоением очередного воинского звания.

— Спасибо. Сейчас я направлен сюда в качестве представителя главного командования. Мне поручено отвечать за координацию действий Красной армии и Монгольской народно-революционной армии.

— Начальник политотдела тридцать девятого Сибирского стрелкового корпуса полковой комиссар Никишев Михаил Семенович.

— Начальник штаба комбриг Кущев Александр Михайлович.

— Помощник командира пятьдесят седьмого особого корпуса по материальному снабжению дивинтендант Драчёв Павел Иванович.

— Комбриг Богданов. Командир тридцать седьмой стрелковой дивизии. В качестве наблюдателя.

— Распоряжайтесь, товарищ комдив, — приказал Штерн Жукову, будучи самым старшим по званию в этой компании.

И как это ему удалось стать командармом? Ну да, Испания... Там он целых полтора года служил главным военным советником при республиканском правительстве, потом ненадолго мелькнул здесь, пораспоряжался да и улетел на Дальний Восток. С Драчёвым у него почему-то сразу сложились неприязненные отношения. Штерн считал его тыловой крысой, не нюхавшей пороха, даже не поинтересовался боевым прошлым Павла Ивановича в годы Гражданской войны. Вот и сейчас глянул с презрением.

— Начальник штаба, докладывайте обстановку, — обратился Жуков к Кущеву, и тот почему-то смутился, как школьник, вызванный к доске, а он не выучил урока.

— Сразу должен оговориться, что обстановка до сих пор недостаточно изучена, — зачем-то пробормотал Александр Михайлович.

— То есть как это?! — мгновенно вспыхнул ревизор, и Драчёв со смехом представил себе, как этот Хлестаков сейчас закричит: «Да какое вы имеете право! Да как вы смеете! Да вот я... Я прямо к министру! Вот еще! Смотри ты, какой... Дайте, дайте мне взаймы!»

— Для нас полной неожиданностью стало превосходство японских истребителей... — продолжал бормотать Кущев, заранее проигрывая сражение с ревизором. — Но к нам прилетела группа из сорока двух летчиков-асов во главе с Героем Советского Союза Смушкевичем, из них семнадцать летчиков также носят звание Героя Советского Союза, имеют опыт войны в Испании и Китае, сразу приступили к передаче боевого опыта другим пилотам, реорганизовали и укрепили систему воздушного наблюдения, оповещения и связи. И теперь в небе не японцы гоняются за нашими, а наши асы — за японцами. Благодаря этому обстановка налаживается.

— Смушкевич! — произнес Штерн с уважением и выпятил нижнюю губу.

— Так точно, Смушкевич, — обрадовался Кущев.

— Что ж, я знаю его по Белорусскому округу, — сказал Жуков.

Они уже покинули взлетную полосу и вошли в штабную юрту.

— А вот дивинтендант Драчёв готов доложить ситуацию со снабжением, — ни с того ни с сего предложил Александр Михайлович.

— Не надо, — отмахнулся ревизор. — Давайте карту.

Кущев стал показывать линии и стрелки боевых действий, Жуков еще больше нахмурился и гневно спросил:

— Комдив Фекленко, вы что, управляете войсками, находясь на расстоянии ста двадцати километров от поля боя?

Тут пришло время пыхтеть Николаю Владимировичу, который, как и начальник штаба, вмиг проиграл ревизору:

— Сидим мы здесь, конечно, далековато.

— Да уж конечно!

— Но у нас район событий не подготовлен в оперативном отношении. Впереди нет ни одного километра телефонно-телеграфных линий.

— А командный пункт подготовлен?

— Тоже нет.

— Посадочные площадки?

— Нет.

«Однако этот Жуков тот еще жук, — подумал Павел Иванович. — Вон как обжигает вопросами». И ему тоже сделалось страшновато, хотя по его ведомству никак не могло поступить каверзных вопросов, все чин чинарем. А вдруг задаст что-нибудь эдакое? Ну нет, нам палец в рот не клади!

— А что делается для того, чтобы все, чего сейчас нет с утра, к вечеру появилось? — спросил ревизор и вдруг посмотрел на Драчёва, который никак не мог считаться ответственным за командные пункты и посадочные площадки.

— Вы меня спрашиваете? — растерялся Павел Иванович и стал лихорадочно листать в уме страницы из Гроссер-Кошкина. В таких случаях надо отвечать то, что первое придет в голову, а главное, говорить спокойно и уверенно. И Драчёв спокойно ответил: — Думаем послать за лесоматериалами и срочно приступить к оборудованию КП.

— Срочно приступить... — проворчал Жуков и с яростью швырнул карандаш на карту. — Вы были в районе боевых действий?

— Я отвечаю за снабжение и не должен появляться на передовой, — сердито ответил Павел Иванович.

— За снабжение! — хмыкнул ревизор. — В тылу все отсиживаетесь!

— Я был в районе боевых, — вмешался Никишев.

— Полковой комиссар? А что же остальные? Безобразие! Комдив Фекленко, немедленно выезжаем с вами на передовую и там тщательно разберемся в обстановке.

— Я не могу, — малодушно пробормотал Николай Владимирович. — С минуты на минуту ожидаю телефонного звонка из Москвы. Нарком обороны...

— Нарком обороны! — пуще прежнего сердился ревизор. — С наркомом обороны я лично буду объясняться. Не хотите ехать? Тогда вы. — Он ткнул пальцем в Никишева, потом глянул на Драчёва и добавил: — И вы.

Через пять минут они уже мчались на экспериментальном внедорожнике, присланном Горьковским автозаводом для прохождения испытаний в боевых условиях. На переднем сиденье Жуков, на заднем — Драчёв и Никишев. Михаил Семенович подробно рассказывал о состоянии корпуса и его боеспособности.

— А что же начальник штаба и командир корпуса ничего этого не знают? — спросил ревизор.

— Растерялись, — пожал плечами комиссар.

— Растерялись? Значит, рыльце в пушку, — припечатал Жуков.

— Устали. Последняя неделя выдалась горячая, — заступился Павел Иванович за Фекленко и Кущенко.

— Вы что, тоже комиссар? — гневно зыркнул на него ревизор.

— Никак нет, товарищ комдив.

— Тогда сидите и помалкивайте. Мне ваши робкие начальники не понравились. А как бы вы оценили здешних командиров и политработников, товарищ полковой комиссар? Почему командир Фекленко до сих пор ни разу не был в районе боевых действий?

— Он такой, — неожиданно сдал командира Никишев. — Вот до него недолгое время командовал товарищ Конев, так он в течение месяца раз пятнадцать побывал в районе боев.

— Конев, говорите? Запомню. А разве начальнику снабжения не нужно бывать на передовой, чтобы знать, в чем нуждаются бойцы?

— Дивинтендант Драчёв у нас образцово выполняет свои обязанности, — заступился Никишев.

— А начальник штаба?

— Слабоват.

— А кто у вас на яйцах сидит? — спросил Жуков, имея в виду под яйцами ОО — Особый отдел, и Кущев знал это выражение:

— Капитан госбезопасности Панин. Сильный кадр. Он в курсе, кому можно доверять, кому нет.

— Да, хороший спец, — добавил Драчёв. — Не то что предыдущий. Тот, будь его воля, всех бы отправил на ИТР, некому бы стало воевать.

— Дивинтендант, вы опять лезете туда, где вас не спрашивают, — огрызнулся Жуков. — Вообще, на меня все произвели нехорошее впечатление. Вот вы, полковой комиссар, производите очень хорошее. Знаете свое дело, знаете людей, их недостатки и достоинства.

На передовой Жуков быстрым шагом переходил от одного поста к другому, только успевай за ним. Расспрашивал по делу, задавал четкие вопросы и получал такие же четкие ответы, вообще, сразу внушал доверие солдатам и офицерам. И Драчёву понравилось, как он работает. Подумалось: «А этот Хлестаков — он тоже повелеваныч!»

Обратно ехали молча, покуда Жуков не прервал тишину:

— Ну что, дивинтендант, вы, говорят, у нас тут чуть ли не образцовый? Тухлятиной не кормите бойцов Красной армии?

— Обидно такое слышать, товарищ комдив, — спокойно ответил Драчёв. — Могу дать полный отчет о деятельности интендантской службы со всей документацией.

— Контора пишет, — хмыкнул ревизор. — Мне достаточно того, что о вас говорит полковой комиссар. Можете о себе не волноваться.

— Я о себе никогда не волнуюсь, — с чувством собственного достоинства произнес Павел Иванович. — Я вообще только о службе беспокоюсь.

— Я да я... — проворчал Жуков. — Ладно, служите дальше. Как машина? — спросил он водителя.

— Хорошая, товарищ комдив, — ответил тот. — Новая модель. Нам сюда для обкатки прислали. Зверь, а не машина! Советую. Повышенная проходимость с приводом на все колеса. Для войны самое оно. В трансмиссии используется коробка передач от грузовика ГАЗ-АА.

— Я смотрю, кузов цельнометаллический?

Ишь ты, во всем разбирается! Драчёв подумал, что вообще-то он не прочь служить под командой такого грамотного военачальника, как этот Жуков. Но уж больно топором махать любит, щепки так и летят.

— Цельнометаллический, — с гордостью ответил водитель. — Пожалуй, я впервые в жизни такой комфортабельный внедорожник вижу.

Жуков выглядел уже не беспросветно сердитым. Поездка на передовую явно примирила его с действительностью. По возвращении в Тамцаг-Булак он первым делом спросил, не состоялся ли телефонный разговор с наркомом обороны, а тут как раз и позвонили из Москвы, будто этот ревизор был одновременно и волшебником.

Адъютант снял трубку и сказал Фекленко:

— Товарищ комдив, это вас. Москва, нарком обороны.

— Дайте сюда! — грубо перехватил у него телефонную трубку Жуков и сам стал разговаривать: — Алло! Товарищ Ворошилов, здравия желаю! Жуков. Да уже здесь, только что с передовой. Докладываю. Детальное ознакомление с местностью в районе событий, беседы с боевым составом, а также со штабными работниками дают возможность яснее понять характер и масштаб развернувшихся боевых действий, определить боеспособность противника. Одним из главных недостатков является отсутствие тщательной разведки. Но из того, чем мы располагаем, можно судить, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных действий в отношении советского Дальнего Востока и Монгольской Народной Республики и что надо ждать в ближайшее время начала действий более широкого масштаба. Оценивая обстановку в целом, мы пришли к выводу, что теми силами, которыми располагает наш пятьдесят седьмой особый корпус, пресечь военную японскую авантюру будет невозможно. Особенно если начнутся одновременно активные действия в других районах и с других направлений. Я немедленно составлю план действий советско-монгольских войск. Нужно прочно удерживать плацдарм на правом берегу реки Халхин-Гол и одновременно подготовить контрудар из глубины. Предлагаю также освободить комдива Фекленко от командования 57-м особым корпусом как некомпетентного в сложившихся условиях командира. А также заменить начальника штаба Кущева на более профессионально подготовленного человека. Слушаюсь, товарищ Ворошилов! — Он повесил трубку и посмотрел на лица присутствовавших. — Ну что, есть несогласные? Несогласных нет. Временно приступаю к командованию 57-м особым корпусом до назначения кого-то другого. Все свободны, товарищи. — И он сел писать рапорт наркому обороны.

Когда вышли из штабной юрты, Фекленко сказал:

— Так мне и надо.

Драчёв решил, что больше ему в Тамцаг-Булаке делать нечего, нужно ехать в Улан-Батор и готовить все необходимое для пополнения, ибо, скорее всего, Жуков потребует у Ворошилова новых дивизий. И, судя по всему, он этого пополнения добьется. Деловой мужик! Павлу Ивановичу очень захотелось и впредь работать под руководством Жукова, и он решил задержаться, чтобы узнать точно, сколько дивизий тот выпросит у наркома.

Жуков вышел из штабной юрты через час и спросил Драчёва:

— Вы еще здесь?

— Я хотел узнать, на какое количество пополнения мне готовить провиант и обмундирование.

Георгий Константинович посмотрел на него с неприязнью:

— Скажите, дивинтендант, вы когда-нибудь воевали?

Как ножом полоснул по сердцу!

— Я, товарищ комдив, с боями прошел всю Сибирь, изгоняя из нее колчаковцев. В первых рядах штурмовал Омск, Красноярск, Иркутск.

— И после всего этого вам охота заниматься всем этим?

— Не понял, чем «этим»?

— Ну, всей вашей интендантской службой.

— Готов уступить интендантскую службу вам, — ответил Драчёв, уже не уверенный, хочет ли он и дальше служить вместе с этим человеком. А уж тем более под его началом. — Справитесь?

Жуков стрельнул в него испепеляющим взором:

— А после Гражданской вы только интендант?

— После Гражданской я всего себя посвятил Сибирскому военному округу, его строительству и укреплению. И с поставленными передо мной задачами справился.

— Я вижу, вы самолюбивый и гордый человек, — усмехнулся Жуков.

— Вы тоже, Георгий Константинович, — сказал Драчёв с теплом в голосе, еще надеясь, что разговор закончится мирно и дружески.

— А вы знаете, как Суворов относился к интендантам?

— Знаю, с уважением. К тому же он сам первые годы служил интендантом при фельдмаршале Бутурлине, — спокойно ответил Павел Иванович. — И великий полководец утверждал, что готов отдать десять отважных офицеров за одного дельного снабженца.

— Однажды в Альпах Суворов взял снежок, — усмехнулся Георгий Константинович, — дал его первому солдату в строю и приказал передавать дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошел до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов сказал: «Вот точно так же все проходит через руки интендантов». Что скажете, дивинтендант?

— Вы лично присутствовали при этом? — спросил Драчёв.

— Я читал, — ответил Жуков.

— Где?

— Не помню.

— И не вспомните. Потому что таких свидетельств о Суворове нет нигде. Это байка. Как и многие другие байки про интендантов. Можете мне поверить, я все прочитал, что есть о Суворове в библиотеках.

— Комкор Петин в вашу бытность командовал СибВО? — спросил Жуков, недовольный тем, что анекдот не произвел должного впечатления, не посрамил всю интендантскую службу.

— Так точно, — ответил Павел Иванович. — С ноября двадцать пятого по ноябрь двадцать восьмого.

— Стало быть, вы вместе разворовывали имущество СибВО?

Драчёв не поверил своим ушам. Неужели и впрямь прозвучал этот нелепый и страшный вопрос?! Словно саблей напополам разрубили его от плеча до пояса.

— Слушай, ты, комдив Жуков!.. — выпалил он, едва не задыхаясь.

— Слушаю, дивинтендант. Драчёв, кажется?

— Слушай, ты!.. Знаешь такое выражение «япона мать»?

— Слыхал, слыхал.

— Так вот, иди-ка ты к японой матери!

Драчёв развернулся и зашагал прочь.