Альпийские снега

Глава двадцать четвертая Отечественная война

На другой день, придя на работу, Павел Иванович узнал о новой ночной бомбардировке Кремля. Фугасная бомба упала в Тайницкий сад напротив Безымянной башни и точно угодила в грузовик со снарядами и винтовочными патронами, взрывной волной выбило стекла в здании Кремлевской комендатуры. К счастью, никто не пострадал, но появилось тоскливое ощущение, что прошлогодняя осень возвращается и снова будет отступление, потеря подмосковных городов, паника, снова станут каждый день бомбить.

На Юго-Западном фронте до конца марта шла наступательная операция, так и не достигнувшая поставленной цели — овладения Мариуполем ради выхода к Азовскому морю. Немец, который под Москвой показался дрогнувшим, теперь согнал с себя спесь, на всех фронтах сосредоточился, и становилось понятно, что летом снова пойдет в наступление.

И в этой обстановке тягучего ожидания главный интендант Красной армии получил от своего прямого начальника совершенно неожиданное задание.

Вызвав его к себе на Гоголевский бульвар, Хрулёв первым делом пригляделся к своему любимому подчиненному:

— Молодец, Повелеваныч, выглядите на ять, не то что в декабре и январе. Мне бы тоже не помешало в Архангельское.

— Рекомендую, Андрей Васильевич, хотя бы на несколько денечков.

— Подумаю. Тут вот какое дело. Вчера ко мне лично сюда заезжал Верховный. Я доложил о том, как у нас дела с тылом. Отметил, что обеспечение войск после провалов сорок первого года поставлено на должную высоту. Благодаря тому, что у нас есть такой главный интендант.

— В частности.

— Не перебивайте, пожалуйста. Говорили в целом об обстановке на фронтах. Иосиф Виссарионович считает, что фронты стабилизировались и, несмотря на то что успех в битве за Москву развить пока не удалось как хотелось бы, впереди нас ждут новые успехи и беспокоиться не о чем.

— Радостно слышать.

— Вот. У товарища Сталина родилась идея создания новой боевой награды. «За воинскую доблесть». Но не медаль, как «За отвагу» и «За боевые заслуги», а орден. Чтобы при взгляде на него сразу было видно человека, проявившего героизм именно на нынешней войне.

— Это очень мудрое решение.

— Несомненно. Орден двух степеней. Первая степень подвесная, вторая — винтовая. Вот, собственно, и все. Желательно завтра получить эскизы.

— Слушаюсь! Разрешите идти?

Вернувшись в дом на Красной площади, Драчёв сразу же вызвал к себе Кузнецова и Дмитриева.

Александр Иванович Кузнецов родился в Петербурге, в семье известнейшего портного-закройщика, окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, работал зарисовщиком моделей, в Гражданскую воевал на Польском фронте, потом снова стал художником-моделистом. Павел Иванович привлек его к себе на работу, и с недавних пор Кузнецов исполнял в техническом комитете Главного интендантского управления должность старшего художника. Приятная для Драчёва фамилия, памятуя о том, что Павел Иванович стал Повелеванычем не где-нибудь, а в конторе «Губкин–Кузнецов и Ко».

Сергей Иванович Дмитриев уже давно работал в техкомитете, именно по его эскизам в 1938 году появились три первые советские медали — «За отвагу», «За боевые заслуги» и «ХХ лет Рабоче-крестьянской Красной армии».

Объяснив обоим художникам задачу, Павел Иванович добавил:

— Сделайте несколько эскизов. Что там должно изображаться, не мне вас учить. Но у меня еще есть одна идея. С самых первых дней войны появилось для нее наименование — Отечественная. По аналогии с Отечественной войной двенадцатого года, когда прогнали Наполеона.

— А еще про нее поется: «Идет война народная, священная война», — напомнил Кузнецов.

— Вот-вот. Сделайте несколько эскизов, где, помимо слов «За воинскую доблесть», будут слова «Отечественная война», «Народная война», «Священная война», что-нибудь еще в этом духе. Дайте волю фантазии. Хоть завтра и воскресенье, сегодня останьтесь на всю ночь, а если Верховный главнокомандующий одобрит вашу работу, я вам по неделе отгулов дам каждому. Да, и еще... Сергей Иванович, набросайте несколько эскизов нагрудного знака «Гвардия».

— Слушаюсь.

В эту ночь Драчёв и сам не уходил из Второго дома Реввоенсовета, поскольку, с тех пор как вечером Палосич привез хозяина Кремля, этот хозяин до пяти утра не покидал свои чертоги. На рассвете 12 апреля главный интендант заглянул в технический комитет и застал там двух измученных художников в задымленном помещении среди вороха изрисованных листов бумаги.

— Ну, что у вас, ребята? — спросил он по возможности бодрым голосом и подошел к эскизам, стал разглядывать один за другим, откладывая одни налево, другие направо. — Это сразу нет. Это нет. Нет. А вот это неплохо. И это. Это вообще замечательно.

Больше всего ему понравилась кузнецовская красная звезда с золотыми лучами и гербом Советского Союза, вокруг которого надпись: «За воинскую доблесть».

— Вот это то, что надо. Только, Александр Иванович, сделайте еще вариант полаконичнее, вместо герба просто серп и молот. А вот это мы тоже предложим, — одобрил он два дмитриевских эскиза. На первом — меч и знамя, внизу надпись: «За воинскую доблесть», а сверху: «Великая Отечественная война 1941 г.». На втором — «Великая Отечественная война» вокруг герба СССР, а «За воинскую доблесть» внизу, над мечом.

— «Гвардию» я тоже набросал. Вот тут четыре эскиза, — сказал Дмитриев.

Еще через пару часов собрали все лучшие эскизы: четыре основных и штук десять запасных. Драчёв позвонил Хрулёву, тот тоже не ночевал дома, оставался в своем кабинете. Договорились ждать сигнала от Сталина.

Пятый день не орала в Москве сирена. Над Красной площадью занимался солнечный апрельский день, озаряя силуэты Василия Блаженного и двух спасителей Москвы.

Весь этот день Павел Иванович был, что называется, на взводе. Нехорошее предчувствие угнетало его. А когда закатное солнце укатилось за Кремль, звонок Хрулёва так ударил по голове, что после услышанного сообщения главный интендант невольно улыбнулся в зеркальце, проверяя, не перекашивает ли у него рот.

— Мы со Сталиным сейчас заглянем к вам, — сказал главный по тылу. — Но вы еще пока об этом не знаете.

Это было необъяснимо и странно. Зачем Сталину лично заезжать в ГИУ, когда он может просто вызвать к себе в кабинет? Но если пути Господни неисповедимы, то пути Сталина и подавно, подумалось Павлу Ивановичу, и он стал лихорадочно наводить порядок. Впрочем, у такого педанта и чистюли, как он, в кабинете всегда царил порядок, папки и бумаги не громоздились, как у некоторых, Альпами и Памирами, все имело свое законное место, письменные принадлежности в скромном гарнитуре без каких-нибудь там малахитов, фигурок и украшений, и лишь пепельница, хранившаяся в ящике для курящих посетителей, теперь услышала призыв к пробуждению и нехотя выставилась на самом видном месте стола.

Приготовившись к визиту вождя, Павел Иванович отправил мысленную телеграмму в небеса: «Я спокоен, мне не о чем волноваться», сел за стол и продолжил начертание доклада о деятельности в течение первых трех месяцев 1942 года: «Большие потери колесного обоза были восполнены за счет поставок из народного хозяйства обывательским обозом, в большинстве своем сильно изношенным. В течение зимы...»

Как раз в это мгновение открылась дверь, и вошли Сталин и Хрулёв. Павел Иванович изобразил сильное удивление, но не вскочил, а спокойно поднялся со стула и с достоинством вышел навстречу гостям.

— Здравствуйте, Повелеваныч, — хитро прищурившись, пожал ему руку Сталин. — А мы тут с Великим комбинатором решили заглянуть к вам, проведать. — И он ничтоже сумняшеся уселся за письменный стол главного интенданта, достал трубку, посмотрел на приготовленную пепельницу. — Можно курить?

— Конечно, товарищ Сталин, вот пепельница, я нарочно для курящих гостей держу.

— А сами не курите?

— Простите, не завел такой привычки.

— Тогда и я потерплю до своего кабинета. Знаю, как некурящие плохо переносят дым. Хотя сам я, мне уже кажется, никогда некурящим не был. Так и родился с трубкой в зубах. Товарищ Хрулёв мне докладывал о вашей титанической работе по исправлению катастрофического положения, сложившегося летом и осенью сорок первого года в сфере снабжения войск Красной армии. Орден вы по заслугам получили. Скажите, так ли все лучезарно в вашем королевстве, как мне докладывает Великий комбинатор? Неужели нет в чем-то недостачи?

— Недостачи, конечно, есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но пока нам удается чем-то их замещать.

— Например?

— Например, есть нехватка колесных полевых кухонь, но мы их заменяем переносными очажными. Это временно. К лету надеемся полностью наладить поставку полевых.

— А почему получилась такая нехватка?

— А тут нечего греха таить, товарищ Сталин, стремительность отступления. Много чего досталось врагу, не только полевые кухни. Но что утешает — немцам в основном достались устаревшие варианты кухонь 2-КО, от которых мы после Финской войны отказались. Благодаря Андрею Васильевичу. Именно он приказал разработать новые модели.

— А ведь я ни черта не знаю о полевых кухнях! — откровенно признался Сталин. — Помнится, когда я воевал, у нас были какие-то маргуши и какие-то выжимайлы. Это что такое было?

— Это, товарищ Сталин, так в просторечье назывались кухни Маргушина и кухни Грум-Гржимайло.

— Ах вот оно что! А кто вообще придумал полевые кухни?

— Насколько мне известно, первые чуть ли не при Наполеоне. Большой бак наполнялся водой, внутрь вставлялся медный бачок, снизу — дровяная печка. Замечательное изобретение. Благодаря водяной бане пища в котелке не пригорала, а кипяток использовался для чая. Наша армия тогда варила пищу только на кострах, а наполеоновская кухня ставилась на одноосную коляску с подвеской Кардана — и нате вам, пожалуйста, можно готовить во время передвижения. Драпая, французы бросили все обозы, и множество таких кухонь досталось нам в качестве трофея.

— И тогда?..

— И тогда они долго лежали бесхозными, и лишь при царе Александре Втором начали ими заниматься, усовершенствовали. И к концу прошлого столетия в российской армии полевые кухни считались лучшими в Европе.

— Все-таки у нас немало головотяпства, а при царях гораздо больше было. Это ведь Салтыков-Щедрин такое слово придумал? — сказал Сталин.

— Совершенно верно, — кивнул Драчёв, — в «Истории одного города» фигурирует древний народ головотяпы, от которого и произошли глуповцы.

— Читаете русскую классику?

— Он такой книгочей, каких мало, — сказал Хрулёв.

— Я тоже, знаете ли, — усмехнулся Сталин.

— А правда ли, что вы по две книги в день прочитываете? — поинтересовался Павел Иванович.

— Брешут. — И Сталин почесал нос. — Только пролистываю. Но если впечатляет, прочитываю внимательно.

— А можно спросить, какие ваши самые любимые книги?

— Любимые?.. Роберт Виппер, к примеру. Читали? У него исторические — Древний Рим, Древняя Греция, средневековая Европа, Восток. Бориса Андреева «Завоевание природы». Не читали? И конечно же «Тихий Дон». Да, еще был такой писатель Булгаков. «Белая гвардия» — по-своему весьма интересный роман. И пьеса его шла с успехом — «Дни Турбиных». Я несколько раз ходил на спектакли.

— «Тихий Дон» мы с женой увлеченно читали, а вот Булгаков мимо нас прошел, — признался Павел Иванович.

— Он вообще мимо всех прошел. И умер, бедняга. Так что там дальше про полевые кухни? — спросил Сталин. — Мы как-то отвлеклись.

— К Русско-японской войне вся российская императорская армия была оснащена кухнями, в основном системы Богаевского, — продолжил Драчёв экскурс в историю. — А вот уже после Русско-японской появились и получили одобрение как раз ваши маргуши — облегченный образец однокотловой пехотно-артиллерийской системы Маргушина. Еще существовали вьючные кухни системы известного путешественника Грум-Гржимайло, ими снабжались горно-артиллерийские части. Потом уже в Красной армии появились двухкотельные 2КО и 2КО-У, чтобы можно было одновременно варить и первое, и второе. А уже во время Финской кампании Андрей Васильевич обратил внимание на то, что при использовании этих кухонь с максимальной нагрузкой от медного котла в течение трех-четырех месяцев сходил тонкий слой олова, так называемая полуда. А это, знаете ли, грозит отравлениями. И приняли решение заменить медный котел чугунным. Хоть он и значительно тяжелее, но не требует лужения. Так появились кухни-прицепы ПК-Ч-40. Наиболее совершенной была кухня, позволявшая одновременно готовить три блюда, имевшая духовку с двумя противнями. Но она оказалась слишком тяжелой, и уже накануне войны ее заменили на однокотельную КП-41. Ими мы сейчас оснащаем армию. Но уже разработан самый мобильный и удобный вариант, он будет называться КП-42, это вообще мечта любого фронтового повара! Ирбитский завод уже вовсю их производит. Вот, взгляните, какая красоточка. — И главный интендант Красной армии быстро нашел в ящике стола фотокарточку, протянул ее Сталину.

— Да, — улыбнулся гость. — Хороша. В такую сразу влюбишься. Полненькая такая. Стало быть, в течение лета с полевыми кухнями проблем не будет?

— Уверен, товарищ Верховный главнокомандующий.

— А у немцев какие полевые кухни?

— Тоже хорошие. Гробе фельдкухе Хе-Фе тринадцать называются.

— Гробе? — усмехнулся Сталин.

— «Гробе» значит «грубые», но было бы неплохо, чтобы они их гробили.

— А почему грубые?

— Ну, типа не домашняя. В центре конструкции двухсотлитровый котел с двойным дном, заполненным глицерином. Глицерин предотвращает пригорание и остывание. Слева от основного котла другой котел, на девяносто литров. Этот для кофе.

— Вот он все знает, — посмотрев на Хрулёва, щелкнул пальцами Сталин. — Настоящий интендант.

— Работа такая, — ответил Андрей Васильевич. — Хочешь не хочешь, а все знай.

— Приходится все в этой библиотеке держать. — Драчёв постучал себя по голове. — Еще один бак для приготовления сосисок и картофеля. Одна такая Гробе фельдкухе способна накормить двести человек и даже больше.

— А наши?

— Столько же. От двухсот до двухсот пятидесяти.

— А вот вы говорите, у немцев котлы оснащены особой системой и не пригорают. А у нас?

— У нас пригорают, но в этом ничего нет страшного. Сейчас шеф-поваром в нашей столовой работает выдающийся кулинар Василий Артамонович Арбузов. На фронте получил тяжелые ранения, когда пытался доставить на передовую бак с гуляшом, потерял ногу. Он рассказывает следующее: опытный кашевар так сварит кулеш или кашу, что пригар получается вкусным, его аккуратно снимают со стенок и дна и раздают в виде как бы таких блинов. Бойцы довольны.

— Как интересно! Вот бы попробовать!

— Это только на передовой. Только там получается особо вкусно.

— Еще бы! А макалка это что?

Драчёв подробно объяснил.

— Хорошо бы попробовать, — улыбнулся Сталин. — А скажите, те кухни, которые забраковал Великий комбинатор, они в больших количествах достались немцам?

— В значительных.

— А немцы знают, что при отслоении полуды могут быть смертельные отравления?

— Немцы не дураки, товарищ Сталин. Думаю, у них тоже нашелся свой Хрулёв.

— А кто у них Хрулёв?

— Полагаю, таковым можно считать генерала от инфантерии Георга Томаса, руководителя отдела экономики и вооружения в командовании вермахта. Он, кстати, предупреждал Гитлера, что по состоянию снабжения вермахт не может одержать победу в молниеносной войне. Но Гитлер не прислушался к его предостережениям.

— А кто у них Драчёв?

— Это, конечно, генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер. Он, кстати, тоже высказывается о неполной готовности немецкого тыла для проведения войны на Востоке. Вообще, непосредственным снабжением у немцев занимается рейхсминистерство снабжения, которым до недавнего времени руководил Фриц Тодт, но, по данным нашей разведки, в начале февраля он потребовал от Гитлера сесть за стол переговоров с вами, после чего самолет, на котором Тодт возвращался из «Волчьего логова», при взлете взорвался.

— Все-то вы знаете, Повелеваныч. — Сталин достал трубку и закурил.

— Иначе мне грош цена была бы, — вздохнул Драчёв. — Я даже знаю, кто был главным интендантом в армии Наполеона.

— А я, к своему стыду, нет, — удивился Сталин. — Кто же?

— Генерал-интендант Гийом-Матьё Дюма.

— Родственник Александра Дюма?

— Однофамилец. Наполеон его весьма ценил. Как и всю интендантскую службу. Главным по тылу, если можно так сказать, являлся пасынок Наполеона...

— Евгений Богарне.

— Он самый, а Дюма ему подчинялся, как я генерал-лейтенанту Хрулёву.

— Понятно. Образцовая эрудиция. Вы мне лучше скажите, кто лучше питается на данном этапе войны — мы или немцы?

— Это сложный вопрос, товарищ Верховный главнокомандующий, но тем не менее попытаюсь на него ответить. В прошлом году, безусловно, вермахт был лучше обеспечен питанием, чем Красная армия. Но, как известно, сорок первый у них в стране оказался неурожайным, и сейчас мы сравнялись. А если бы не Украина, то у немцев с питанием сложилась бы ситуация хуже, чем у нас. Оккупированная Украина хорошо снабжает Германию. Собственно говоря, весь Восточный фронт Гитлера питается за счет Украины.

— Стало быть, нам надо во что бы то ни стало скорее освобождать Украину?

— Хотелось бы, конечно.

— М-да...

— Это что касается объемов продовольствия, а в отношении качества и калорийности, должен прямо признать, у нас дела обстоят лучше.

— Так-так?

— У нас питание бойцов гораздо разнообразнее. Немцев чем кормят? Гуляш, отбивные, мясные биточки, в огромном количестве сосиски и колбаса, в основном состоящие из клейковины, украинские ветчина и шпик, яйца, сыр, но в основном его соевый эквивалент. Очень много кофе, причем тоже не настоящий, а эрзац. Много картофеля и других корнеплодов. Хлеб, разумеется. Тоже весь украинский. Но их почти не кормят фасолью, горохом, рисом, макаронами. В крупах и овощах содержится клетчатка, необходимая для работы кишечника. Манная крупа и пшенка это вообще то, что фрицам неведомо. А у нас пшенный кулеш все бойцы обожают. Гречка богата магнием, марганцем, медью, железом, фосфором. Все это поддерживает нормальную работу кишечника. А немцы, как и вся Европа, к гречке относятся брезгливо и вообще ее не употребляют. Во многом гансы умны, а тут ведут себя как дураки, считают, что гречка — корм для скота и людям ее употреблять не пристало. Смеются: русские скоты, вот и жрут свою гречку. Кстати, турки — большие любители гречки.

— Я люблю гречневую кашу, — отозвался Сталин. — Кто же я, скот или турок?

— В понимании Гитлера, вполне возможно, первое. Но благодаря крупам у нашего солдата гораздо устойчивее работа желудочно-кишечного тракта, а немцы чаще страдают от поноса, чем наши. У них вообще с кишечником беда, всем известно, какие немцы пердуны.

— Пердуны?

— Так точно, пердуны, товарищ Сталин. Пердят почем зря. И ничуть не стесняются. Даже при женщинах. А все из-за неправильного рациона питания. Но и это не всё. Рыба, товарищ Верховный главнокомандующий! У нас на одного бойца полагается килограмм рыбы в неделю. Причем рыбы разнообразной, от селедки до судака. А у фрицев в неделю в лучшем случае баночка рыбных консервов. При виде вяленой соленой воблы немец с отвращением морщится, а у нашего солдата она всегда под рукой, весит всего ничего. Достал, почистил и либо так съел, либо супчик сварганил: в котелок воды набрал, картошку туда — вот тебе и уха.

— Надо же, какие тонкости!

— А кофе! У них к нему такая любовь, что они без кофе проснуться поутру не могут. Вот и поят их дрянью, у которой только запах кофе, а так — поганое пойло. Эрзац, одно слово. А у нас что? У нас натуральный чаек. В основном, кстати, с вашей родины, грузинский. Он, конечно, не английский колониальный, но тоже отменного свойства. К нему полагаются сушки и сахар. Иногда мед доставляют. Так что вот...

— Ну, теперь я спокоен за пищевое обеспечение наших бойцов.

— Это лишь краткий экскурс, товарищ Сталин. Было бы время, я бы вам много интересных подробностей поведал.

— При следующей встрече поведаете. А скажите, как обстоят дела с поставками от союзников?

— Перевоспитываются союзнички.

— Это в каком смысле?

— Да поначалу считали нас за олухов царя небесного. — И Драчёв вкратце рассказал о том, какие претензии он высказал в декабре прошлого года американскому представителю в Москве Льюэллину Томсону.

— Вот разбойники! — возмутился Сталин. — Непременно норовят обмануть. Мне товарищ Хрулёв уже вкратце докладывал.

— Но в этом году исправились. К последним конвоям у нас уже никаких нареканий.

— Тогда ладно. Но если опять будут присылать... Как вы сказали? Спам?

— Спам, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Вы мне лично его направляйте, и я этим спамом при встрече накормлю и Рузвельта, и Черчилля.

— Мало того, они стали присылать коробки — паек американского солдата. И, вообразите, в каждом одноразовом комплекте добавлен, смешно сказать что...

— Гондон, — вымолвил Андрей Васильевич и засмеялся.

— То есть... — в свою очередь захихикал Иосиф Виссарионович. — Каждый американский солдат, как только покушает, сразу идет совокупляться?

— Не знаю, как у американцев, — едва сдерживая смех, продолжал Павел Иванович, — но у наших солдат, получающих паек американского солдата, этих резиновых изделий накапливается в избытке. Возможно, у американцев к пайку прилагается соответствующая леди, но нам-то они их не присылают...

— Не присылают? — хихикал Сталин. — Жаль. Ну и рассмешили вы меня, товарищ главный интендант! Вы умеете повысить настроение. Гляжу, у вас в ведомстве много чего есть смешного. Дайте-ка я займу ваше место, а вы — мое. У вас тут так уютненько, Минин и Пожарский из окна видны. А у Сталина окна выходят на Арсенал, скукотища. Вы согласны?

— То есть вы будете главным интендантом, а я вместо вас?

— Правильно поняли.

— Не получится, товарищ Верховный главнокомандующий.

— Как так?

— Вы человек добрый, мягкий, людей слишком любите. А главный интендант должен быть суровый, жесткий, людям не сильно доверять. Иначе его вмиг объегорят.

— Павел Иванович! — испугался такого ответа Хрулёв.

— Он прав, — заступился за главного интенданта Верховный главнокомандующий. — Сталин мягковат. Хоть и зовется Сталиным. Спасибо, Повелеваныч, что все мне разъяснили. А теперь давайте осмотрим ваши предложения по ордену.

— Извольте. — И Драчёв выложил перед ним заготовленные четыре эскиза.

Сталин стал внимательно рассматривать каждый, вдруг нахмурился. Неужели не нравятся? Как бы не получить от этого мягкого и доброго да по загривку!

— Кто придумал выделить особо слова «Отечественная война»? — наконец сурово спросил вождь.

— Осмелюсь доложить, я, — взял вину на себя Драчёв.

— Отечественной войной в России называли империалистическую войну, которая окончилась революцией, — медленно произнес оценщик, и у Павла Ивановича похолодело в животе. — Но отечественной называлась и война тысяча восемьсот двенадцатого года, — продолжил Сталин так же медленно. — А она закончилась изгнанием Наполеона и в итоге взятием Парижа. То же самое будет и с Гитлером. Мы изгоним его орду из пределов Отечества нашего и возьмем Берлин. А поскольку французы снова воюют против нас, то и до Парижа дойдем. Правильно, товарищи?

— В этом нет сомнения! — уверенно ответил Андрей Васильевич.

— До Ла-Манша дойдем! — сказал Павел Иванович.

— Что ж, — подытожил Иосиф Виссарионович, — мне понравилась идея переименовать орден. Пусть он так и будет называться: орден Отечественной войны. За образец берем этот. — И он ткнул мундштуком трубки, которую так и не закурил, в вариант со звездой, лучами и серпом-молотом. — Только надпись вокруг серпа и молота не «За воинскую доблесть», а «Отечественная война». Пусть подготовят окончательный эскиз, и я его подпишу.

— Слушаюсь, товарищ Верховный главнокомандующий, — радостно воскликнул Драчёв. — «Гвардию» будете смотреть? Художник Дмитриев подготовил четыре эскиза. — И он разложил перед Сталиным рисунки.

Внимательно рассмотрев их, Иосиф Виссарионович ткнул трубкой:

— Этот. Вот только изображение Ленина... Не заменить ли?

— Согласен с вами, — кивнул Драчёв. — Знак нагрудный, рельефное изображение будет стираться и превращаться в нечто непонятное.

— А если вместо Ленина просто слово «Гвардия»?

— Если его залить эмалью, будет сохраняться практически без изменений.

— Так и сделайте. И не бойтесь, Владимир Ильич не обидится, уж я-то его знаю. — Сталин поднялся с его кресла, медленно пошел к выходу. Остановился. — Спасибо, Повелеваныч, за полезную информацию. Теперь я уверен, что пост главного интенданта Красной армии занимает самый нужный на этом месте генерал. Скажите, есть ли у вас какие-либо личные просьбы?

Драчёв знал: просить что-либо у Сталина лично для себя означало навлечь гнев вождя. Да и о чем просить, если и так все есть?

И вдруг он выпалил то, что первым напросилось:

— Товарищ Сталин, я недавно был на излечении в Архангельском и познакомился там с нашим выдающимся авиаконструктором Туполевым. У меня к вам о нем просьба. Андрей Николаевич и его соратники — настоящие патриоты нашей страны, истинно болеют всем сердцем за дело коммунизма. Во времена Ежова они незаслуженно пострадали. Я хочу попросить: пусть такое больше не повторится. Простите...

Сталин вмиг помрачнел, стрельнул в главного интенданта огоньком орлиного глаза и жестко ответил:

— До свидания, товарищ Драчёв.

Когда высокопоставленные гости ушли, Павел Иванович почувствовал слабость, сел за стол и слепо смотрел на пепельницу, из которой все еще шла тоненькая струйка дыма от сгоревшего табака. А когда она умерла, хотел убрать пепельницу, взял, но передумал. Все-таки пепел от сталинской трубки! Пусть так и стоит.