Альпийские снега

Глава первая Хлеб наш насущный

Родное слово «еда»... Не провизия, не провиант, а именно еда.

Конечно, и на войне, и в жизни вперед выходят такие понятия, как служение Родине, доблесть, честь, отвага, наконец, любовь. Но все это подкрепляется питанием. Подпитывается едой.

Голодный боец — злой и в первые дни несытую злобу срывает на враге. Но на третий день пустого брюха его злоба начинает перерастать во внутреннее опустошение: пропади все пропадом, скорее бы уж убили, чем такая голодная жизнь. Он дерется с врагом еще злее, но уже и жизнь свою не жалеет. На пятый день такого существования им овладевает тоска, а через неделю наступает вялость, безразличие, умру — не умру...

Совсем другое дело, если боец хотя бы раз в сутки вступает в общение с полевой кухней. Он не обжорствует, но ест основательно, ровно столько, чтобы поддерживать себя в нужной форме. Сытость свою уважает и не станет безрассудно подставлять ее под вражеские пули и снаряды, а будет беречь и прятать собственное тело не как пустую емкость, а как нечто важное, содержащее в себе ценность. И в смертный бой пойдет с достоинством сытого воина, а не голодного, которому уже на все наплевать.

Так размышлял старшина Арбузов, повар стрелкового полка 245-й дивизии 34-й армии, до краев наполняя двенадцатилитровый армейский термос фронтовым гуляшом, который бойцы называют макалкой. Он состоит из говядины и свинины, основательно протомленных с картошкой, морковкой, луком и чесноком до той кондиции, когда из грудинки сами собой выскакивают косточки. Все это щедро сдобрено подливой, которая потом остается в котелках, в нее макают хлеб и доедают, отчего и блюдо получило свое наименование. Но повар Арбузов слово «макалка» не приемлет, его корёжит, когда кто-то называет харчо или шурпу похлебкой или того хуже — баландой, картофельные оладьи — драчёнами, спагетти по-итальянски — тягучей лапшой, и потому гуляш для него остается гуляшом. Даже при отсутствии столь обязательного компонента, как паприка. А также безотносительно к венгерскому происхождению блюда, но потому что само по себе слово удалое: поел и гуляешь.

Аромат разносился на километр, и полковой пес по кличке Фортель переживал, что не ему всецело предназначено сие великолепие, а лишь незаслуженно малая порция.

— Ну что, брат, — сказал повар Фортелю, потрепав его за ухом. — Ты, конечно, настоящий ценитель моей кухни. Поэтому сегодня для тебя целое богатство. — И он высыпал перед носом пса гору сочных и сладких грудных косточек.

Уважающий себя Фортель не набросился, как какой-нибудь подзаборный, а с достоинством подошел, понюхал и приступил к обеду. Зазвучал благословенный хруст.

Наглухо завинтив болтами крышку термоса, Арбузов уложил свое сокровище на брезентовые салазки, на спину забросил рюкзак с хлебом, салом, огурцами и зеленым луком и перекрестился:

— Господи, благослови!

Дивизия, в которой служил Арбузов, вошла в состав 29-й армии в середине июля, совершила марш на Бологое, потом дошла до Демянска и здесь была переписана в 34-ю армию. Во время контрудара под Старой Руссой она в середине августа заняла оборону по линии дороги Славитино — Большое Междуречье и наконец вошла в боевое соприкосновение с немцами, подверглась мощным ударам авиации, понесла большие потери, но стойко держала оборону.

Вот уже несколько дней полк под командованием подполковника Попова не имел возможности получить питание, воюя на пустой желудок, и приписанный к роте старшего лейтенанта Зубова фронтовой повар Арбузов по-отечески переживал за своих питомцев, отлученных от нормального питания, а сухой паек у них уже иссяк. Во сне он видел их голодные родные лица и страдал. Вот почему сегодня решился под покровом ночи пересечь огромное, голое и насквозь простреливаемое пространство, добраться до своих и спасти их от голода.

Конечно, можно дождаться, когда еда малость остынет, и тогда надеть термос на спину с помощью лямок, а рюкзак разместить на груди, но ему мечталось, как он раздает горячее чудо по котелкам и бойцы ликуют: «Ты смотри, еще дымится!» А потому он спешил.

— Товарищ старшина, разрешите с вами, — в последний раз попытался напроситься младший повар рядовой Никитин.

Арбузов, в мирное время работавший в лучших ресторанах, предпочитал только готовить, а потом смотреть, как Никитин разливает еду по котелкам. Лейтенант Репейников однажды заметил, что у бойцов именно Никитин инстинктивно ассоциируется с едой, поскольку его черпак доставляет пищу в котелки. Но с мнением Репейникова нельзя согласиться, бойцы прекрасно понимали, кто им готовит, а кто всего лишь разливающий.

— Отставить разговоры, — возразил Арбузов. — Если меня убьют, ты приготовишь щи да кашу?

— Доведется, так приготовлю, — почесал за ухом Никитин. — Но лучше не погибай. Немцы шпарят. Осторожнее будь, Василий Артамоныч. Термосом закрывайся, его наскрозь не пробьешь.

— Учи ученого, — проворчал старшина и пустился в путь.

И он полз, таща за собой салазки, что нисколько пока не обременяло. Вот только ночь, как назло, стояла светлая, полнолунная, а потому предательская. Чтобы не думать о возможных неприятностях, Арбузов продолжал рассуждать о великом значении еды.

Еще Суворов говорил: «Штык да каша — победа наша». Однажды в Италии великий полководец шел берегом реки Треббии и увидел, как солдаты, заметив его, зачерпывают воду, садятся и принимаются есть из котелков ложками. Подойдя, обнаружил, что в котелках одна вода. «Это что вы такое едите, братцы?» — «А изволь видеть, душа фельдмаршал, италийский суп», — отвечают они с издевкой. «А ну-ка, дайте попробовать! — присел к ним Суворов, взял котелок, ложку, стал хлебать да нахваливать: — А хорош суп италийский! Не жирный, не пересолен, не переперчён. — Облизал ложку и говорит: — Ничего, ребята, как только крепость возьмем, будет нам суп настоящий».

Эту историю Арбузов очень любил и часто рассказывал бойцам, всякий раз добавляя: «А при мне, ребята, вы еще ни разу италийского супа не пробовали». Опытный вояка и повар, был он и отменным добытчиком еще со времен той, предыдущей Германской войны, особенно когда служил во Франции, где лягушатники лишь поначалу заботились о пище для русского солдата-союзника, а потом кормили все хуже и хуже.

Но сейчас мы на своей земле и должны во что бы то ни стало найти солдату пропитание, особенно когда он держит оборону. Поскольку известно, что в наступление иди натощак, отступай в полжелудка, а обороняйся с полным животом. Оттого и ползет старшина Арбузов по древней земле русской под музыку пуль.

Его всегда злило, когда вспоминал, как донской казак Возовсков, тогда еще, в первую Германскую, пел: «На редуте мы стояли три часа, пуля сыпалась, жужжала, как оса». Ибо осы не жужжат, а жужжат пчелы. А главное, каких только звуков не издает летящая пуля, но только не жужжит она по-пчелиному. Стрижом — да, свистит, бывает. Или ласточкой. Или будто вдоль по натянутой струне проведут лезвием ножа. А вообще, трудно с чем-то сравнить звук пули, не говоря уж о том, что чаще всего она вовсе бесшумно летит, словно летучая мышь. Особенно — твоя. Свою пулю никогда не услышишь, которая тебя ранит или убьет. Это всякий знает, в том числе и Арбузов, переживший несколько ранений. Лишь в нынешней войне пока, слава богу, не обозначился. Хорошо бы и на сей раз пронесло.

Итак, Суворов... Но, думается, не только он, а и всякий полководец, великий или малый, понимает необходимость правильного и своевременного приема пищи. Горячее питание на фронте дают в часы предрассветные или послезакатные, остальное время боец пользуется сухим пайком: хлебом, салом, консервами, подножным кормом. Так положено по уставу, и так правильно.

Вот и сейчас опытный повар старался до рассвета достичь наших позиций. Он думал о молитве «Отче наш», с которой когда-то в детстве родители приучали его к посещениям церкви. Там человек просит у Бога о прощении прегрешений, об избавлении от искушений лукавого, но прежде всего — «хлеб наш насущный даждь нам днесь», ибо без хлеба насущного трудно не грешить и не впадать в искушения, трудно бороться. То есть он, повар Арбузов, является мостом между Богом и человеком, и по этому мосту доставляется хлеб наш насущный.

Поначалу Василий Артамонович, имея копченую свиную грудинку, намеревался затеять гороховый суп. Его не все одобряют, поскольку у многих суп-горох пробуждает музыкальные способности, но пища эта основательная, достаточно и равномерно снабженная жирами, белками, углеводами и имеющая хороший калораж. Сытость от нее вязкая и продолжительная, держится в человеке крепко. По мнению Арбузова, ничто так не утешает проголодавшегося воина, как полный котелок наваристого горохового супа, выполненного по всей строгости рецепта. Даже пустой, без мяса и жира, он способен поддержать силы, а уж если в нем много говядины и разваренная до изнеженного состояния грудинка, то это не еда, а настоящая симфония хорошего композитора!

Но суп — жидкость. На передовой нужно что-то потверже. Хороша гречневая каша, разумно облагороженная тушенкой, тоже занимающая долговременную позицию в животе. Великолепен рис, и можно бы сделать настоящий плов по-самаркандски.

И все же особым почтением пользуется гуляш-макалка, а суп — если пули пробьют термос, то, как ни затыкай, он больше чем наполовину вытечет, в то время как макалка лишится лишь трети своей составляющей.

Гороховый суп хорош, если следом за ним идет второе блюдо, а гуляш — верный друг, он являет собой соединение первого и второго блюд. И сейчас, двигаясь через простреливаемое поле, добрый повар чувствовал, что рядом с ним не термос с бездушной смесью горячих компонентов, а живое существо и хороший собеседник, столь же сильно взволнованный тем, чтобы быть доставленным на позиции целым и невредимым. «Ну что, гуляш, доберемся мы до ребят?» — «Доберемся, кашевар!»

Слово «кашевар» Арбузов почему-то считал обидным, как если бы писателя назвать писакой или бумагомаракой, хирурга — мясником, художника — мазилой, поэта — рифмоплетом, пожарного — топорником, а журналиста — щелкопёром. Да, повару приходится почти всегда, кроме супов и вторых блюд, варить разные каши, но ведь не только ими ограничивается его искусство. Почему-то ресторанного повара кашеваром не назовут, а фронтового — трудягу и профессионала — запросто.

А самая худшая несправедливость, что у многих неискушенных советских людей образ повара сложился негативный: эдакий жирдяй, уплетающий во все рыло, и, пока собственное брюхо не наполнит, к приготовлению пищи не приступает. И даже приворовывает и куда-то там перепродает. Хотя куда он может перепродать, одному черту известно.

Взять хотя бы Арбузова, он, конечно, не скелет, но и не толстяк, вполне подтянут, жировая прослойка минимальная и возникла лишь потому, что приходится постоянно снимать пробу и вдыхать калорийные испарения. Ему что, нос затыкать? Он даже пригарок, вполне пригодный для поедания, не делит с Никитиным, а отдает желающим бойцам, и те охотно его употребляют, поскольку пригарок у Арбузова не черный и горький, а представляет собой хрустящие вкусные коржики, порой даже вполне похожие на блины. Обычно субтильный Никитин предварительно тщательно моет ноги, залезает в котел, соскребает со стенок сей отход производства, и Арбузов угощает любителей, при возможности сдабривая маслом или топленым салом. А заметьте, нигде в инструкциях не сказано, что пригарок обладает собственной ценностью и обязан распределяться среди поставленных на довольствие. Ни в конституции, ни в уставе про пригарок вообще нигде не упоминается.

Вот еще интересное выражение. У них в полку, да и во многих подразделениях Красной армии принято говорить о павших иносказательно и именно с точки зрения питания. Если кто-то погиб, часто о нем с тяжелым вздохом так и говорят: «Снялся с довольствия».

Поскольку словообразование носит ироничный оттенок, его охотнее применяют к немцам. Говорят, прицелившись: «Ну-ка, снимем этого фрица с довольствия». Или: «Волков сегодня молодец, двух гансов с довольствия снял».

«Впрочем, друг мой гуляш, гансами их уже не называют, более популярным стало слово “фрицы”». Арбузов недавно вычитал в «Красной звезде», что это слово имеет следующее происхождение: сами немцы так называют тех, кто отправлен на Восточный фронт. План нападения на СССР имеет название «Барбаросса». Этого средневекового германского военачальника звали Фридрихом, а уменьшительно — Фриц.

Тут мысленную беседу с гуляшом прервал звук, ужасный для сердца старшины Арбузова. «Пробоина!» — бросился он к термосу, ожидая увидеть дырку, сквозь которую вытекает вкуснейшая подлива. На сей случай у него был заготовлен патрон «Маузер», чтобы вовремя заткнуть им дырку, соответствующую распространенному немецкому калибру 7,92.

— Слава тебе госссп! — обрадовался он, увидев лишь глубокую царапину, а не проникающее ранение. Груз оставался невредимым.

Повар полежал немного, отдышался, перевесил рюкзак на грудь, термос с помощью лямок надел на спину, а брезентовые салазки сложил и поместил между спиной и термосом.

— Вот так, — прокряхтел Арбузов, лежа лицом в сторону немцев, заслоняя термос собой.

Стрельба не прекращалась, и фронтовой повар почуял еще пару пуль, беззвучно пролетевших неподалеку. Следовало поспешить, и он живее пополз, заслоняя собой термос, хотя это очень неразумно: если ранят макалку — всего лишь вытечет подлива и оставит обильную гущу, а если убьют человека — то и человеку каюк, и груз сам собой до позиций не добежит. Но сейчас судьба подливы Василию Артамоновичу казалась важнее, и он продолжал ползти на правом боку, заслоняя собой термос.

В защиту столь неразумного поведения Арбузова можно сказать одно: в двадцатые годы жена его вместе с пятилетним сыном Витей ушла к герою Гражданской войны комбригу Уралову, ставшему одним из деятелей индустриализации, тот усыновил Витю, и мальчик гордился бравым отчимом, а родного отца, всего лишь повара, стеснялся и не признавал. Так Василий Артамонович остался на свете один-одинешенек и другую семью взамен горячо любимой завести не смог. Правда, случилась в его жизни одна история страсти, но о ней повар Арбузов никому не рассказывал. Отец и мать его тоже давно снялись с довольствия, и случись пуле отпраздновать успех, никто на родимой земле не зарыдает о доблестном старшине.

Вдруг кто-то сильно дернул Арбузова за рукав. Кто это?! Он оглянулся и никого окрест себя, кроме луны, не увидел. В следующий миг горячее разлилось по предплечью, и первым делом повар вновь взволновался о судьбе подливы, но боль дала о себе знать, и он понял, что ранен в руку.

Василий Артамонович, достал ремешок, чтобы перетянуть запястье выше раны и остановить кровотечение. Если вытечет подлива, останется съедобная основа — картошка, мясо, макароны и прочие ингредиенты, но если вытечет кровь, в гущу превратится человек, а он для пищи совершенно не пригоден. Повар горько усмехнулся, представив себе, как его мертвого осматривают и так и сяк и выносят вердикт: «Нет, не пригоден».

Арбузов прополз еще несколько метров и от отчаяния взвыл:

— Что вы приперлись опять на землю нашу! Все равно мы не дадим вам жить на ней. И не завоюете вы нас никогда, сволочи!

С чего он взял, что легко и невредимо пересечет простреливаемую насквозь местность? Откуда родилась пагубная уверенность?

— Эхма! — воскликнул повар, встал на ноги и побежал.

Раненому, ему тяжелее было тащить на спине горячее живое существо, но злость родила некую лихость — пропади все пропадом! — и он довольно много пробежал, чувствуя, как бронхи до боли сжались от дыхательного перенапряжения. Кровь не так сильно, но сочилась из раны на руке, боль подзадоривала, и старшина продолжал бег на виду у смерти, покуда его снова не дернули, на сей раз за штанину, и теперь горячая человеческая подлива потекла под коленкой, забралась под портянку и дальше в ботинок. Он успел пробежать метров двадцать, прежде чем боль в ноге, ниже колена, остановила его.

— Да что ж ты делаешь-то! — возмутился Арбузов, обращаясь непонятно к кому — к пуле, к гуляшу, к фрицам, к Фридриху Барбароссе, к Гитлеру или даже к Самому Господу Богу.

Он припал на здоровое колено и другим припасенным ремешком туго перетянул ногу выше ранения. Попытался встать и идти дальше, но не смог — боль молнией пронзила навылет от ноги до виска, он упал и потерял сознание. Очнувшись через несколько минут, попытался встать и не смог.

— Ну что? — простонал Арбузов, теряя надежду.

Но нет, он сам всегда утверждал: потеря надежды есть последнее, что может позволить себе русский человек, да и то лишь за секунду до смерти. А у Василия Артамоновича имелась заповедь: всегда исполняй то, что проповедуешь. И он, собрав силы, встал и пошел. Адская боль грызла ногу, но теперь он понимал, что медленно ковылять все равно получается быстрее, чем ползти.

От боли и усталости начало мутиться сознание. Луна смотрела на него безжалостным белым ликом и стреляла по нему. Руку, ногу, теперь что, голову? Но зачем же? Ведь он хороший, несет голодным бойцам еду, которую полагается выдать в предрассветный час. А не так, как у фрицев, их горячим кормят только раз в сутки, в полдень. А на завтрак — хлеб с сыром и кофе. Они без кофе, видите ли, и воевать не могут.

Только представить себе, что он сейчас притащит ребятам термос не с гуляшом, а с кофеем. Стыдобища!

И спиртное гансам не положено, а у нас можно. Чтоб душа не зачерствела. И сейчас в рюкзаке у Арбузова спрятано то, о чем ранее не говорилось, оно закупорено под самую крышку в его старой, дореволюционной стеклянной фляге, одетой в кожу.

Словно потешаясь, смерть сдернула с Арбузова пилотку и унесла ее метра на три. Кровь потекла по лбу, по переносице, по усам и подбородку. Неужели конец? Фронтовой повар ощупал голову и с облегчением обнаружил там всего лишь большую царапину. Смерть чиркнула лезвием по струне его жизни, но струну эту не перерезала.

И он пошел дальше, превозмогая нестерпимый ад в ноге, перед которым боль в руке меркла, а царапина на голове и вовсе казалась укусом комара. Он шел и, скрипя зубами, рычал.

В голове у Арбузова окончательно помутилось. Только бы не упасть, только бы дойти! Страх не выполнить приказ, данный самому себе, жег его страшнее, чем раны. И он шел, шел...

Сквозь туман Василий Артамонович увидел черный окоп, а главное — подопечных ребят в нем. И, падая в бездну окопа на руки своих родных питомцев, фронтовой повар, прежде чем потерять сознание, выдохнул громко и счастливо:

— Гуляш, ребята!