Альпийские снега

Глава двадцать девятая Разлука продолжается

Когда Павел Иванович рассказал Василию Артамоновичу о том, как закончилась его монгольская эпопея, тот хлопнул себя ладонью по коленке:

— Вот молодец!

Драчёв в ответ глубоко вздохнул:

— Два года прошло с того дня, как я отправил Жукова к японой матери, а до сих пор мучают угрызения совести, что не сдержал тогда обиды.

— Тебе незачем терзаться угрызениями совести. Совесть твоя чиста.

— Не скажи. Ведь в итоге получилось, что этой ссорой я избежал дальнейшего участия в Советско-японской войне. Вернувшись тогда в Улан-Батор, я сказал: «Ну, девочки, собирайтесь, конец нашей монгольской жизни». Мария, выслушав меня, одобрила мой поступок, но несколько ночей мы ждали всего, чего угодно, вплоть до моего ареста. На следующий день Ворошилов прислал Жукову ответ с полным одобрением плана действий. Тогда же пришел приказ об освобождении Фекленко и назначении на его место Жукова. Начальником штаба вместо Кущева был назначен комбриг Богданов, изначально прибывший в качестве наблюдателя. А Штерн координировал действия советских и монгольских войск. И они вместе — Жуков, Штерн и Богданов — разгромили японцев на реке Халхин-Гол. Комдив Жуков стал комкором, за победу над японцами получил звезду Героя Советского Союза и орден Ленина. Командарм Штерн тоже был удостоен звезды Героя, но в июне прошлого года его арестовали по обвинению в участии в заговоре Тухачевского, и недавно я узнал, что осенью его расстреляли где-то под Куйбышевом. Комбриг Богданов получил ордена Ленина и Красного Знамени, но вскоре он тоже подвергся аресту, получил четыре года ИТЛ. В прошлом году амнистирован, командовал дивизией, оборонявшей Смоленскую область. Где теперь, не знаю. Смушкевич, он же Генерал Дуглас, ликвидировал превосходство японской авиации и обеспечил разгром врага в небесах над Монголией, за что получил звание дважды Героя Советского Союза. Но первым дважды Героем стал не он, а летчик его эскадрильи Сергей Грицевец, веселый белорусский парень, майор лет тридцати, не больше. Такие подвиги совершал! Двенадцать побед. Двенадцать сбитых самолетов противника. Когда командир части майор Забалуев упал на японской территории, Грицевец приземлился рядом с его самолетом, затащил Забалуева к себе в кабину и улетел под самым носом у япошек. Из Монголии его перебросили на Украину для участия в Польском походе... И представь, какая нелепая гибель! Несчастный случай на аэродроме, столкновение двух самолетов, и замечательному веселому парню отрубило винтом голову.

— Какой ужас! — воскликнул Арбузов. — Получить второго Героя и тут же так нелепо погибнуть.

— Но еще хуже обстояло дело со Штерном и Смушкевичем. Оба герои Испании, оба доблестно руководили и воевали на Халхин-Голе, оба затем прошли через Финскую. А в мае-июне сорок первого оба вдруг подверглись аресту по дикому обвинению в троцкистском заговоре. Ну как так-то? И я знаю точно, что оба уже расстреляны осенью.

— Да, темна вода во облацех, — вздохнул повар.

— Но каково мне-то было покидать Монголию в самый разгар военных действий! — воскликнул горестно главный интендант. — Я идеально наладил поставки, Чойбалсан считал меня братом, но вдруг является Жуков, и я лечу вверх тормашками назад в СССР. Что обо мне могли подумать? Что я испугался эскалации конфликта?

— Ну, ты же не сам подал рапорт о переводе!

— Нет, конечно. Я послал оскорбившего меня грубияна к японой матери и смиренно ждал своей участи. А в это время он накатал на меня рапорт Ворошилову, Ворошилов связался с Чойбалсаном, тот отозвался обо мне в самых лестных выражениях, и меня не под трибунал, а в Харьков, на преподавательскую деятельность.

— А почему в Харьков?

— Потому что в Харькове с тридцать пятого года появилась Военно-хозяйственная академия РККА. Точнее, воссоздана. До революции уже существовала Интендантская академия, после революции она была преобразована в Военно-хозяйственную академию РККА, но в двадцать пятом расформировали, а через десять лет воссоздали. И вот я, вместо того чтобы снабжать действующие части Красной армии в Монголии, отправлен в тыл старшим преподавателем кафедры снабжения и войскового хозяйства. С передовой — на задворки. Честно сказать, не верилось. Мы уж готовились к тому, что меня арестуют.

— А чего еще было ожидать при Ежове-то?

— Какой Ежов, перекрестись! Ежова к тому времени расстреляли, Берия уже вместо него стал. Но все равно мы опасались. Жена изображала радость: «Наконец-то в нормальных условиях жить будем!» И то сказать, быт в Улан-Баторе только начинал налаживаться, а зимой морозы такие, что околеешь, до пятидесяти градусов. Девочки простужались. Да и ветер по великой монгольской равнине не кончает дуть. Дует и дует, зараза! Приезжаем в Харьков...

— Столица Украины...

— Нет, с тридцать четвертого уже Киев был столицей Украины. Но столичный лоск еще в Харькове ощущался. И теплынь! Думали, куда нас запихнут жить? А нам квартиру в центре города, на улице Восьмого Съезда Советов. Не успели вселиться — путевку в Сочи. Санаторий «Ворошиловский», совсем недавно построенный, номер двухкомнатный, как две эти квартиры, круговой балкон с шикарным видом на море, столовая — что твой ресторан «Люкс», только без повара Арбузова. От корпуса фуникулер, вагончики довозят отдыхающих до самого пляжа — красота! Просторный парк, правда, пока что еще молодой. А все равно внутри грызет сомнение — ведь и из таких райских кущ арестовывали и увозили. Что, если решили дать мне напоследок насладиться, а потом...

— Но ведь не арестовали?

— Как видишь, нет, жив-здоров и процветаю, высокая должность, награды Родины.

— Слушай, генерал, — вдруг осенило Арбузова, — а ведь ты везунчик! Смотри, тебя перебросили в Монголию, а тут стали потрошить всех, с кем вместе ты отвоевывал Сибирь у Колчака. И ты не попал под раздачу. Послали Жукова к японой матери — тебя из Монголии турнули, а в итоге тех, кто стал героем Халхин-Гола, тоже взялись потрошить. И Штерна, и Смушкевича... Погоди, и до Жукова доберутся.

— Не надо! — взмолился Драчёв, будто судьба Жукова билась в руках у Арбузова, словно зеркальный карп, которого он собрался лишить жизни и приготовить в печи с хрустящей корочкой. — Георгий Константинович обладает всеми качествами талантливого полководца, он умен, решителен, смел и, главное, экстраординарно мыслит. Он рожден побеждать, и только с ним мы одолеем немца.

— А ты не злопамятен, — с уважением сказал повар, отпуская карпа обратно в пруд. — Он нанес тебе такое оскорбление, но обида не застилает тебе глаза.

— Ну так и я его послал к японой маме.

— Это другое. Ты же не сказал ему, что он проиграл какое-нибудь сражение, в то время как он ни одного не проигрывал. Попробуй сказать мне, что я подлец, но повар непревзойденный, и я не обижусь.

— Чем это ты подлец? — улыбнулся Драчёв. — Ты замечательный человек. Я горжусь нашей дружбой.

— Ну хорошо, не я. Допустим, я тебе скажу, что ты зануда, но так, как ты, никто не сможет обеспечить снабжение армии.

— А я и есть зануда. Не пью, не курю, матерюсь редко, не вспыхиваю любовной страстью, во всем люблю аккуратность.

— И это, по-твоему, плохие качества?

— Качества хорошие, но...

— Что «но»?

— Вот, скажем, такая женщина, как твоя Зина, могла бы воспылать ко мне чувствами?

— Не надо тебе моей Зины, достаточно я с ней намучился.

— Ну, не Зина, другая. Ты понимаешь, о чем я.

— Не вполне.

— Вот, допустим, притча о блудном сыне. Почему отец вознаградил его, когда он вернулся, а старшего сына обошел вниманием, хотя тот всегда был рядом и верно служил отцу? Блудный сын растратил все отцово наследство, пьянствовал, веселился с распутницами и вернулся лишь потому, что жрать стало нечего, какие-то там рожки древесные ел. А отец его принял с объятиями, да еще старшего сына укорил, что тот не радуется.

— Да, так часто бывает в жизни, — задумался Василий Артамонович.

— Или Каин и Авель, — продолжал Павел Иванович. — Оба принесли Богу плоды своих трудов, причем Каин — плоды земледелия, а Авель — продукты животноводства и охоты. Но Бог пренебрег плодами земли и благословил кровавые жертвы. После чего Каин и убил Авеля.

— Как ты хорошо знаешь Библию!

— А отчего бы ее не знать? Библия тоже интересная книга. И вызывает много вопросов и недоумений. Загадок, я бы сказал.

— А я, честно говоря, уж и позабыл, за что именно Каин укокошил своего братца, — засмеялся Арбузов.

— Ты находишь это смешным? — удивился Драчёв.

— Да сказочки это все, Павел Иванович! А там сказано, как именно Господь Бог благословил Авелеву баранину и говядину? Слопал? А Каинов хлебушек показался Ему простонародным? Ну конечно, Авель, наверное, преподнес ему рагу по-эльзасски и баранину на косточке в мармеладном соусе. А Каин всего лишь хлебушек, лучок, огурчик, помидорчик. Авель был шеф-поваром в «Тур д’Аржане», а Каин — в большом Патрикеевском трактире.

— Смешно ты это так распределил...

— Потому что ты задаешь смешные вопросы.

— Нет, не смешные. Тут подразумевается, что Богу приятнее Авелево — кровавое, мясное, охотничья добыча, а не Каиново — вегетарианское. Женщины тоже больше любят охотников, а не земледельцев. Тех, кто добывает пропитание выстрелом, а не кропотливым трудом.

— Так мы о Боге разговариваем или о женщинах? Что замолчал? Вот у тебя жена красивая женщина. Сибирская Венера. И любит тебя, честно добывающего для семьи, честным трудом. Она ведь не полюбит жулика, который легко, играя, пробавляется хитростью и обманом?

— Нет, не полюбит.

— Вот видишь, а ты тут «Каин», «Авель», «блудный сын». Библию тоже не Бог сочинил, а какой-нибудь барон Брамбеус. Был ведь, кажется, такой писатель?

— Был.

— Вот ему и задавай свои каверзные вопросы. Кстати, что там твоя сибирская Венера пишет? Собираются они возвращаться?

— Нет, я категорически запретил ей даже думать о возвращении. Обстановка сам знаешь какая. Только представь себе, старшая окончила школу с золотой медалью и окончательно отказалась от своего исходного имени.

— Как это?

— Не хочет быть Надеждой, требует, чтобы в документах исправили ее, сделали официально Натальей.

— Чем мотивирует?

— С тех пор как появилась дурацкая песня про девочку Надю.

— Тогда ее можно понять, — догадался Арбузов. — «Как тебя зовут?» — «Надя». И каждый дурак начинает напевать: «Девочка Надя, чего тебе надо?»

— Именно что все как дураки, — кивнул Драчёв. — «Ничего не надо, кроме шоколада». Надоели своим тустепом. Кто только эту дрянь придумал?

— Ну как же, «Красный Октябрь», бывший «Эйнем», известная московская кондитерская фабрика. Раньше это был тустеп «Карапет». Помнишь?

— Да, точно. «Карапет мой бедный, почему ты бледный?» Та же мелодия.

— А на «Красном Октябре» стали выпускать коробки шоколадных конфет, внутри которых ноты. В частности, эта самая «Девочка Надя» — «Ничего не надо, кроме шоколада».

— Ах вот оно что! Ты гляди!

— А в итоге навязчивая песенка, испортившая отношение твоей дочки к собственному имени.

— К тому же аполитично. У Ленина и Сталина жены Надежды.

— Только Надежда Константиновна своего мужа в могилу отправила, а Надежду Сергеевну муж...

— Василий Артамонович! Тебе бы Тамерлан язык-то отрезал и сказал, что спасает вас от вашего злейшего врага. Да и стыдно повторять грязные сплетни про Сталина и несчастную Надежду Сергеевну!

— Думаешь, ему нужно было не убивать ее, а просто развестись? И жениться на вдове Ленина?

— Есть юмор, который я не воспринимаю!

— К тому же когда апрель переходит к маю, — усмехнулся Арбузов, подходя к окну и любуясь новорожденной непорочной зеленью. Вдруг где-то далеко громыхнуло. — О, слыхал? «Как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом».