Беллини

XII «БАРОН» И ИМПРЕСАРИО

В Милане он вернулся к своей прежней жизни. Утром занимался — обычно сочинял мелодии, которые записывал, чтобы потом развить. Заглядывал в Ла Скала — узнать последние городские новости и о событиях в театре, начавшем 7 апреля весенний сезон: он проходил довольно вяло. Потом обедал в траттории или у Поллини, с которыми вновь встречался, «как прежде, до отъезда в Геную». Иногда, по словам синьоры Бранка, «проводил долгие часы в издательстве Рикорди, изучая партитуры Чимарозы, Паизиелло, Перголези, Паэра, Майра и других основателей школ и светил музыки, чтобы обогатиться их опытом. Синьор Исидоро Камбиази, известный меломан, часто виделся с ним там, у них было даже условленное место для встречи…». Похоже, однако, что утверждение это грешит неточностью, по крайней мере в отношении авторов, «изучаемых» Беллини. Трудно допустить, чтобы воспитанник Неаполитанской консерватории не знал сочинений Чимарозы, Паизиелло и Перголези. Так или иначе для него это был один из множества способов занять время. Беллини ожидал контракта и готовился к сочинению оперы, которую ему предстояло написать, «не знаю когда, неизвестно для кого».

Беллини был уверен, что получит какую-нибудь работу либо в туринском театре Реджо (но граф Ферреро не спешил появляться для продолжения переговоров, начатых в Генуе), либо в театре Ла Фениче в Венеции, где с ним хотели договориться. В случае, если не состоится контракт с Турином, он охотно поехал бы в Венецию, поскольку это — «достойное место, чтобы дать жизнь опере». Но предстояло еще дождаться, пока дирекция Ла Фениче назначит импресарио.

Нужно было ждать. Деньги у него еще были. От гонорара, полученного за «Бьянку», если вычесть истраченное и проценты для Мерелли (125 франков), у него осталось «в кармане две тысячи франков, наверное, даже больше. Видишь, как я бережлив и при этом ни в чем не испытываю недостатка…». Он написал это Флоримо, должно быть, в ответ на его советы насчет экономии, которые давал ему друг, и чувствуется, что ожидал похвалы. Теперь же, после возвращения в Милан, он стал более рассеянным и невнимательным. Флоримо упрекал друга за то, что он очень часто не отвечает на его вопросы, затронутые в письмах. А в этот период Беллини действительно следовало быть настороже.

Назревал неизбежный конфликт с Барбайей, который собирался поставить в Сан-Карло «Пирата» с теми же исполнителями, что пели в Вене: Рубини, Тамбурини и Комелли. Узнав об этом (дело было в Генуе, когда он спешно заканчивал новые номера для «Бьянки»), Беллини вскипел гневом. Еще один «Пират» с Комелли? В Вене — ладно уж, но в Неаполе — нет! Опера впервые будет исполнена в городе, где знали его «музыкальное детство», и он хотел иметь гарантии успеха. Помимо всего, речь шла о произведении, которое принесло ему настоящую известность.

Нужно заставить Барбайю отказаться от этого плана или по крайней мере изменить его. Сделать это было, однако, нелегко, нужно было привлечь самых влиятельных друзей.

«Если вдруг затеют эту великую глупость, — убеждает он Флоримо, — подними на ноги весь Неаполь, чтобы помешать этому…» Пусть его друг заручится поддержкой герцога Кариньяно, управляющего королевскими театрами в Неаполе, а если понадобится, пусть «сотворит чудо с Дзингарелли». Чудо должно было заключаться в том, чтобы противопоставить упрямству Барбайи авторитет знаменитого и прославленного маэстро, к тому же учителя автора «Пирата», который сказал бы импресарио: «поскольку это опера одного из учеников неаполитанского Колледжа, он как директор просит, чтобы она была поставлена как можно лучше, чтобы можно было не сомневаться в успехе, чтобы она прославила Колледж и т. д. и т. д. Ты понял?»

Флоримо все понял прекрасно и стал внимательно следить за тем, что происходит во вражеском лагере. Он готов был сразу же сообщить Беллини любую информацию и перейти в наступление, если Барбайя начнет осуществлять свой план. Беллини, посылая из Генуи письма, не давал другу покоя: «…Сделай все возможное, чтобы не пошел «Пират» с Комелли, иссуши свой мозг, только придумай, как это сделать…»

По его мнению, из всех решений, какие могли возникнуть, лучше всего было бы заменить Комелли на Този, которая в партии Имоджене достойно выступила бы и как певица, и как актриса. Но поскольку еще ничего не было известно точно, приходилось ждать. «Посмотрим, как сложатся обстоятельства…»

К сожалению, обстоятельства сложились неблагоприятно для Беллини. В начале мая решение поставить «Пирата» с Комелли в Сан-Карло было принято окончательно. Новость эту привез Беллини Лаблаш, приехавший в Милан, чтобы петь в Ла Скала. Он сказал, что опера будет поставлена 30 мая по случаю торжественного вечера в честь именин наследного принца. Он же лично считает, добавил прославленный бас, что если в Вене Комелли терпели из уважения к прекрасной музыке и знаменитому мужу, то в Неаполе ее просто убьют. А вместе с ней убьют и оперу, которая принесла такую известность молодому автору. Тем более на столь торжественном вечере. Не медля ни минуты, Беллини отдает приказ начать бой: «Открывай огонь! — командует он Флоримо. — Сделай все, чтобы «Пирата» дали хотя бы с Този».

Став таким образом генеральным проконсулом Беллини в Неаполе, Флоримо перешел от наблюдений к действиям. Конечно, он придерживался директив друга, но выполнял их в соответствии с планом, который отвечал его собственному характеру. Он был спокоен, рассудителен, серьезен. Он знал силу противника, с кем должен был вступить в бой, и заранее полагал, что надеяться на успех особенно не приходится. Но речь шла о том, чтобы защитить Беллини, защитить его музыку. И этого сознания было достаточно, чтобы он выступил против любого противника.

Комелли в это время находилась в Генуе, куда ее пригласили для исполнения партии Алины в «Королеве Голкондской» Доницетти, и в Неаполь она собиралась приехать только к последним репетициям «Пирата». Ее отсутствие было очень кстати. Что же касается остальных маневров Флоримо, то о них не узнал никто и никогда, возможно, даже сам Беллини. Несомненно одно: Флоримо взялся за дело с упрямством и решимостью южанина, который всегда горячо отстаивает интересы друга, и если даже, как он предвидел, ему не удастся одолеть могущественного Барбайю, то кампания против Комелли позволит «революционизировать» весь Неаполь, восставший против постановки «Пирата», как скажет потом Барбайя, суммируя серьезные неприятности, которые доставит ему эта «революция».

Флоримо из осторожности не раскрыл Рубини свои старания заменить его жену при постановке «Пирата» (Беллини несколько раз просил друга об этом, так как не хотел портить отношения со своим лучшим исполнителем), но Барбайя, как человек весьма опытный, сразу понял, что за всеми этими советами, рекомендациями, за всем этим давлением и просьбами заменить Комелли или вовсе не давать «Пирата» стоит организация, возглавляемая Беллини. Не имея возможности лично высказать ему все, что он думает по этому поводу, он отправил композитору оскорбительное письмо. А Флоримо, который вызывал у него подозрения, так как был другом Беллини, он запретил присутствовать на репетициях за чембало, проходивших у него дома.

Но Флоримо не отступал. Он взял на себя задачу оберегать интересы друга, и, когда в Сан-Карло начались оркестровые репетиции, отправился в театр. Барбайя не мог запретить ему войти в зал, и Флоримо оставался невозмутимым наблюдателем, сообщая Беллини все подробности.

А Беллини сидел в Милане без всякого дела, ожидая контракта, который обязал бы его взяться за сочинение повой оперы. В Сап-Карло между тем вместо плохо исполненного «Отелло» Россини (Беллини это предвидел) была возобновлена «Бьянка», вызвавшая у публики и прессы новый восторг. Композитору сообщила об этом всего одной фразой дочь Люсьена Бонапарта Кристина: «Бьянка заставила побледнеть Отелло».

Остроумный каламбур этот так понравился Беллини, что он отправил письмо Кристины Флоримо, чтобы тот прочитал его Дзингарелли, Дженнаро Ламбиазе, герцогу Нойя и другим неаполитанским друзьям. Леди Кристине он выразил свою благодарность, послав в Рим, куда она приехала навестить отца, прежде чем обосноваться в Лондоне, «небольшую арию, которую написал, чтобы она сохранилась у вас на память». Арию эту он потом назовет маленькой каватиной, но ее так и не удалось отыскать среди камерных сочинений композитора.

Это самый значительный эпизод из всех событий, которые произошли во второй половине мая. В остальном жизнь Беллини, видимо, проходила в мрачной и тяжелой атмосфере, какая обычно бывает в сицилийских городах, когда дует сирокко — город словно погружается в спячку, вся жизнь замирает, нервы расходятся. Атмосфера сонливости и томительного ожидания царила в это время и в Ла Скала, оперный сезон которого держался в основном на старых операх. Ожидали новинку от Пачини, чтобы услышать хоть что-нибудь свежее.

У Беллини не было никаких новостей. Из Турина не давал о себе знать никто, вдобавок ему стало известно, что антреприза театра Реджо не намерена тратить деньги на новые оперы и обойдется прежним репертуаром. В Венеции еще ожидали, пока вновь назначенный импресарио подпишет контракт на аренду театра Ла Фениче. А в Неаполь Беллини не хотел возвращаться «до тех пор, пока не прославится еще больше в этих краях».

Но и в «этих краях» возникли свои осложнения. Поллини не советовал Беллини соглашаться на следующий контракт с Ла Скала, потому что после того как в карнавальный сезон там возобновят «Пирата», которого опять хочет слушать миланская публика, это будет «ужасный риск» — дать публике возможность сравнить его прославленную оперу с другой своей, еще неизвестной, работой, о достоинствах которой невозможно судить заранее, так же, как трудно говорить и о ее успехе, когда еще не определены исполнители.

На Турин надежды не было, от Милана и Неаполя Беллини отказался сам. Оставалась одна Венеция — может быть, импресарио, не без давления со стороны, решится пригласить его. Беллини тяжело переживает свое положение. «Представляешь, на каком я оказался распутье, — пишет он Флоримо, — сидеть без дела для меня мучительно, риск пугает, долго оставаться без работы тоже не хочу, и я теряюсь в бездне сомнений, не знаю, что же предпринять». Будущее рисуется ему мрачным. «Мне не остается ничего другого, как изображать кавалера, — продолжает он с еще большей меланхолией, — а это ужасно надоело, и мне хотелось бы иметь побольше денег, тогда я поехал бы в Париж и попытал бы там свою удачу, которая, кажется, пока не изменяла мне». Беллини переживал трудный момент, и кто знает, чем бы все это кончилось, если бы он не остановился перед реальностью: «Баста, этого я не могу сделать, а посему надо набраться терпения». И наконец, будучи, как и все его земляки-островитяне, фаталистом, он заключает: «Посмотрим, что будет дальше». И, похоже, тут-то и начал наконец сдвигаться с места груз пессимизма, какой он вздумал было взвалить на свои плечи.

«Напиши мне какие-нибудь свои соображения по этому поводу, — просит он друга и добавляет: — Хотя бы ради того, чтобы просто заполнить страницу», что, впрочем, он и сам делал тогда. Выложив Флоримо весь балласт своих сомнений и огорчений, он принимался вспоминать разные истории и полузабытые разговоры, что велись в доме у Андреана еще в то время, когда он учился в Неаполе, с удовольствием вызывал в памяти развлечения, которым предавался с другом в загородном имении герцога Нойя, или как изучал камерные произведения Дзингарелли, с какими еще не был знаком.

Воспоминания эти доставляли ему радость. На душе становилось покойней, он как бы окунался в ту светлую, безмятежную атмосферу неаполитанской жизни, какую никогда не мог забыть, снова переносился в Неаполь своей ранней молодости, по которому у него на всю жизнь осталась неизлечимая тоска. Наверное, в одну из таких минут и были произнесены те торжественные слова, что пророчески закрепили навечно значение его близости с Флоримо: «Мой дорогой Флоримо, нашей дружбе будут завидовать современники, а после нашей смерти о ней отзовутся с похвалой, когда вспомнят нас старики…»

Новости из Неаполя начали перенасыщать электричеством грозовую атмосферу. Молния вспыхнула, когда пришло письмо от Барбайи. Беллини оно обидело — не столько оскорблениями, которые обрушил на него бывший официант, сколько тем, что его лишили права, какое имеет каждый автор — желать увидеть свое творение таким, как оно задумано. Об этом Беллини и написал Рубини, вовсе не думая оправдываться, а желая лишь объяснить, что он хотел, чтобы «Пират» и в Неаполе прошел так же успешно, как в Милане.

Он действительно постоянно находился в курсе всего, что было связано с подготовкой «Пирата» в Сан-Карло. Об этом ему сообщал Флоримо. Хотя тот и отдыхал тогда за городом, но все же не пропускал репетиции, которые становились все напряженнее, по мере того как приближался день спектакля.

Премьера «Пирата» состоялась 30 мая в торжественный вечер и «была отчасти неудачной» по причине болезни (или волнения) Комелли. Беллини, опасавшийся худшего, выразил надежду, что к следующему спектаклю певица поправится. В противном случае — «ничего не поделаешь! Не знаю, будет ли это фиаско на совести Рубини, а если будет, то надо думать, он не станет больше жертвовать моей музыкой ради капризов своей сумасшедшей жены».

Надежды Беллини оправдались. Второе представление «Пирата» прошло с триумфом. «Достаточно было, — пишет корреспондент газеты «И театри», — Комелли постараться исправить отдельные дефекты, не понравившиеся в ее исполнении на премьере, как «Пират», несмотря на некоторые сокращения и погрешности, получил огромный успех». В этих выражениях нетрудно заметить если не руку, то во всяком случае характер Флоримо. Теперь настала очередь изумляться Беллини.

«Я никогда бы не поверил, — пишет он в ответ, — что несчастная Комелли наберется храбрости исполнять (эту партию) со своими-то природными данными…» Словом, еще одно чудо, похожее на то, что она сотворила в Вене. Так или иначе все обошлось благополучно, и Беллини простил эту «сумасшедшую ослицу — тщеславную жену» Рубини.

Вслед за известием об успехе Флоримо отправил другу более подробный рассказ о втором представлении оперы. В театре снова присутствовала королевская семья, а также Никола Дзингарелли, которому Барбайя предложил ложу, «…чтобы тот мог стать свидетелем успеха своего любимого воспитанника. И в продолжение всего спектакля слезы радости текли по щекам этого прославленного ветерана оперы…».

Барбайя и Рубини пришли к нему в ложу выразить уважение учителю Беллини. А королева высказала свое удовлетворение оперой, пригласив в свою ложу Рубили и поздравив его. Темпераментная неаполитанская публика, как только король подавал пример, «бурно аплодировала» не только Рубини, но и Комелли и всем ансамблевым номерам. Словом, «полный триумф», как писал корреспондент.

Вскоре после премьеры «Пирата» в Неаполе Барбайя уехал в Милан, куда прибыл 7 июня. Беллини не захотел встречаться с ним. Он не мог забыть оскорблений, которые были в резком письме импресарио, особенно теперь, когда выяснилось, что, как он и предвидел, недостатки Комелли вызвали почти что провал оперы на премьере. Он был в этот момент в состоянии «сильнейшего негодования и поэтому, если бы встретился с ним (Барбайей), я не был уверен, что не наделаю глупостей».

Но Барбайя стоял в центре особого мира, вокруг которого бурлили жизнь и интересы оперного театра. Беллини, как и сотни других музыкантов, нуждался в нем. Он мог держаться с большей самоуверенностью и менее подобострастно, чем многие другие композиторы, но не решался подчеркнуто игнорировать присутствие «Наполеона-импресарио» в Милане. Чтобы соблюсти приличие по отношению к нему и в то же время не уронить своего достоинства, Беллини придумал умный выход из положения — он оставил свою визитную карточку импресарио дома, куда пришел, наперед зная, что тот отсутствует. Композитор рассуждал таким образом: «Если он захочет видеть меня, то пошлет за мной. А если не захочет, мне не стоит приходить второй раз, чтобы он не подумал, будто я нуждаюсь в нем…» И его достоинство не пострадает, потому что, когда Барбайя «…будет иметь удовольствие говорить со мной, он поймет, что я не подлец, который после оскорблений приполз к его ногам…» Если закрыть глаза на некоторую выспренность этих фраз, само по себе рассуждение не может вызвать никаких возражений, и даже сам старик Поллини одобрил этот весьма дипломатический шаг.

Рассказ Беллини о встрече с Барбайей выглядит комической сценой, персонажи которой и их диалог изображены так ярко, что и сегодня еще встают словно живые с выцветших страниц письма, посланного более века назад.

Барбайя понял, что визитная карточка, оставленная в его отсутствие, означает только одно: Беллини хочет избежать встречи. И он не стал посылать за ним, а решил подождать, пока музыкант сам придет к нему опять. Однако после чисто формального визита с карточкой прошло четыре дня, а Беллини так и не показывался у импресарио. Барбайя высказал свое неудовольствие Антонио Вилла, другу Беллини, когда они вместе обедали.

— Смотри-ка, этот «барон» Беллини так и не думает появляться, — съязвил он. — А ведь я уже четыре дня в Милане.

Вилла знал содержание письма Барбайи композитору — он читал его, так как получил для передачи Беллини в открытом конверте, и ответил немедля:

— А вы хотите, чтобы он пришел к вам после всех оскорблений, которые получил от вас?

Вот тут Барбайя дал волю своему гневу. «Он орал как дьявол», и это было очень хорошо, потому что он выпустил весь заряд желчи, который привез с собой из Неаполя и который непременно обрушил бы на Беллини, если бы встретил его сразу же по приезде в Милан. Он считал его «виноватым» в том, что «тот сделал все возможное», чтобы «Пират» не пошел в Сан-Карло. Но Вилла, «пожав плечами», усомнился в этом:

— Весьма вероятно, однако, я думаю, он на это не способен…

Об этом разговоре Вилла рассказал Беллини, остановившись в портике у подъезда театра Ла Скала, прежде чем отправиться на генеральную репетицию новой оперы Пачини «Кавалеры из Валенцы».

Вилла, без сомнения, был искренним другом Беллини и хорошо знал его горячий характер, но ему было также известно, какой нелегкий нрав у Барбайи. И не сомневаясь, что встреча музыканта и импресарио неизбежна, постарался снять напряжение и у того, и у другого. Он посоветовал Беллини пойти к Барбайе, потому что тот, между прочим, намерен «очень серьезно» поговорить с ним. Но музыкант и слышать не хотел о встрече — он не желал «связываться с этим сумасшедшим».

Пока они спорили, к театру подошел Барбайя. Он приблизился к Беллини и, «улыбаясь, пожал ему руку, приветствуя как обычно:

— Барон, вы получили мое письмо?

Беллини холодно ответил:

— Нет, не получал.

Барбайя, мрачнея, обращается к Вилла:

— Как, разве вы не передали?..

Вилла подтверждает, что передал, и тогда импресарио снова оборачивается к музыканту:

— Так как же?

На повторный вопрос, заданный тем же тоном, что и прежде, — рассказывает Беллини, — я ответил, что начало письма убедило меня в том, что оно адресовано не мне, и поэтому я порвал ого…»

Барбайя был сражен находчивостью и остроумием ответа «барона» и не мог не улыбнуться, хотя, по мнению Беллини, сделал это скорее для того, чтобы скрыть раздражение. Но импресарио не пожелал остаться в долгу у этого мальчишки и заверил его, что даст ему копию своего письма, дабы «тот читал его каждое утро…».

Но теперь уже инициатива в этой словесной дуэли была в руках Беллини и, сохраняя все тот же «ледяной» тон, он нанес противнику еще один изящный укол, ответив, что подобные письма «он может приберечь для кого-нибудь другого, а ему, Беллини, право, стыдно при одной только мысли, что Барбайя мог так плохо подумать о том, кто всегда был его благодарным другом…».

Гнев импресарио остыл после столь обезоруживающей тирады. За музыкантом осталось последнее слово, поскольку он получил бесспорный реванш. И судьбе было угодно, чтобы буквально в тот же миг и с Флоримо были сняты обвинения в заговоре.

Когда Барбайя рассказывал композитору об успехе «Пирата» в Сан-Карло на втором спектакле, к ним подошел слуга Поллини и передал Беллини утреннюю почту, где оказалось письмо Флоримо. В нем он повторял все то, что только что сообщил Барбайя, и даже хвалил Комелли, которая, преодолев первоначальную робость, пела очень хорошо.

Беллини воспользовался подходящим моментом, чтобы обратить разговор в пользу друга, который первым принял на себя гнев импресарио. Он передал Барбайе письмо Флоримо, чтобы тот убедился в искренности суждений человека, подозреваемого как агента-провокатора в подстрекательстве к «революции» против постановки «Пирата» в Сан-Карло.

Барбайя сдался. Встреча завершилась приглашением на завтрак на следующий день. Беллини пришел, и Барбайя предложил ему «множество контрактов» в разные театры, самыми значительными из которых были Сап-Карло и Ла Скала. Беллини выбрал Ла Скала и произнес: «Да поможет мне бог».