Беллини

VII ФЕРНАНДО, У КОТОРОГО МЕНЯЕТСЯ ЗАГЛАВНАЯ БУКВА

И теперь, когда Беллини работал над этой, второй оперой, безусловно, более важной, чем первая, Дзингарелли тоже не стал помогать ученику, а пожелал, чтобы тот творил самостоятельно, предоставив ему возможность свободно, со всем усердием выражать свои чувства.

Известен, однако, случай, показывающий, что учитель следил за творчеством молодого композитора и старался незаметно, но твердо ограждать его от напрасной траты времени, а главное — защищать своим авторитетом. В конце учебного года в Музыкальный колледж была прислана правительственная комиссия, которая должна была оценить успехи учащихся класса Дзингарелли. «Когда начался экзамен, — рассказывает Флоримо, присутствовавший на нем, — первым вызвали Винченцо Беллини. Но как только он вошел, Дзингарелли сказал: «Полагаю, было бы излишне, если не напрасно, экзаменовать этого юношу, потому что через несколько месяцев он предстанет перед другими, более строгими, чем вы, судьями — перед публикой театра Сан-Карло, где пойдет его опера, которую он сейчас пишет, «Бьянка и Фернандо». И все единодушно присоединились к его мнению», — заключает Флоримо.

Премьера оперы была назначена на 12 января 1826 года, когда в театре Сан-Карло должен был состояться первый в новом году торжественный вечер — по случаю дня рождения герцога Калабрийского, наследника престола Королевства Обеих Сицилий. На главные партии намечались Аделаиде Този, Джованни Давид[26] и Луиджи Лаблаш[27] — самые выдающиеся в то время оперные певцы, и главные партии — Бьянки, Фернандо и Филиппо — были написаны специально для них.

Понятно волнение молодого автора, его далеких родственников в Сицилии и друзей, находившихся рядом. Было известно, что Доницетти подписал в Неаполе контракт на сочинение оперы, и Беллини это соседство пугало. «Боюсь, — признавался он Флоримо, — писать музыку там, где пишет Доницетти. Я слишком неопытен в сочинении музыки для театра, а его вся Италия чтит как уважаемого маэстро…» Но сомнения эти длились недолго: «Твердое намерение вырваться из массы композиторов и в один прекрасный день прославиться в своем искусстве давало Беллини силы отбросить все опасения и продолжать работу, от исхода которой зависело и его личное счастье с Маддаленой. Надежды молодых людей были связаны с мелодиями, обогащавшими новую оперу. И Беллини «оставался ими весьма доволен». «Эта «Бьянка», в которую я вложил все лучшее, на что способен, — признавался он другу, — надеюсь, принесет мне удачу и откроет дорогу к прекрасному будущему…»

За этими словами так и видится мрачная тень судьи Фумароли, но Беллини думал только о Маддалене. «Как она будет рада! — добавлял он. — После успеха, если господь ниспошлет его, я снова буду просить ее руки. Надеюсь, не захотят отказать человеку, который одержал победу в театре Сан-Карло».

Но ждать победы пришлось еще пять месяцев, потому что премьера «Бьянки и Джернандо» была перенесена на торжественный вечер 30 мая 1826 года по случаю именин все того же наследника.

До сих пор было неизвестно, почему отложили премьеру. И поскольку Чикконетти проследовал мимо этого факта, не затрудняясь его разгадкой, а Флоримо обошелся отпиской: «из-за каких-то обстоятельств, которых я не помню», все последующие биографы также не считали нужным искать ответа на этот вопрос.

А между тем достаточно было лишь полистать газеты того времени, чтобы узнать, что торжественный вечер 12 января 1826 года был отменен по распоряжению короля Франческо I, который в этот день отмечал не только день рождения своего первенца, наследника престола, но и годовщину смерти «августейшего своего родителя». Из чувства сыновнего почтения он и отдал приказ, «чтобы в этом году в названный день не было при дворе никаких празднеств, а в каких бы то ни было общественных местах обычного веселья».

Надо полагать, что больше всех огорчились из-за переноса премьеры певцы, которые уже начали репетировать «Бьянку», особенно Този и Давид, так как поняли, что трудились напрасно — у них уже были контракты с другими театрами, и в мае они не смогут вернуться в Сан-Карло. А Беллини не оставалось ничего другого, как еще пять месяцев ждать страшного и в то же время желанного дня, когда он будет официально представлен столичной публике.

В результате переноса премьеры были произведены две замены исполнителей: сопрано Энрикетта Мерик-Лаланд[28] и тенор Джованни Рубини[29] были приглашены на партии Бьянки и Фернандо вместо Този и Давида, но за Лаблашем осталась роль Филиппо. Беллини нисколько не огорчился тем, что Лаланд, уже знаменитая певица, заменила Този, молодую, но многообещающую вокалистку, однако, конечно, предпочел бы видеть рядом с нею Давида, потому что Рубини, «хоть и прекрасный певец, еще не был тогда такой знаменитостью, какой стал позже…». А судьбе было угодно, чтобы достичь славы ему помог именно Беллини.

Репетиции «Бьянки» должны были возобновиться в начале мая. Пачини[30], в ту пору художественный руководитель Сан-Карло, отвечает в своих «Воспоминаниях», кто присутствовал на них: там были, конечно, Флоримо, издатель Котро[31], товарищи Беллини по Колледжу и Доницетти. Дзингарелли «посетил три последние репетиции и дал (Беллини) несколько общих советов». Но ему, как музыканту и педагогу, уже было совершенно ясно, что вышло из его ученика. Посаженное им семя попало в плодороднейшую почву и теперь приносило прекрасные плоды.

Путь, пройденный от «Адельсона» к «Бьянке», был не столь уж долгим, но неповторимое беллиниевское своеобразие уже определенно проявилось в характере музыки — «мягкой, нежной, ласковой, печальной, обладавшей к тому же своим секретом — способностью пленять сразу же, непосредственно, а не с помощью каких-то особых ухищрений…». Должно быть, тогда-то Дзингарелли и не удержался, сказав своим младшим ученикам: «Поверьте мне, этот сицилиец заставит мир говорить о себе».

Однако в то время, как Дзингарелли хвалил наперед музыку своего ученика, другой преподаватель Колледжа, присутствовавший на репетициях «Бьянки», находил в беллиниевской партитуре ошибки в гармонии. Это был Пьетро Раймонди, которого вместе с Лоренцо Руджи недавно назначили преподавателем гармонии на место Джакомо Тритто. Бесспорно эрудированный контрапунктист, он был отличным ремесленником, для которого искусство означало не столько творчество, сколько конструирование музыки в соответствии со строгими правилами классической школы.

Замечания, высказанные Раймонди по поводу одной из сцен «Бьянки», не могли не дойти до Беллини. Но если в тот момент, очень занятый, он не ответил на них, как обычно вулканическим взрывом, то навсегда запомнил оскорбление, которое хотел ему нанести Раймонди во имя соблюдения школьных правил. И позднее, когда подобная же история повторилась с «Пиратом», Беллини резко реагировал на нее в письменной форме, утверждая, что Раймонди, как прежде, так и теперь, «ничего не понял», и, призвав в свидетели своей правоты их общего учителя маэстро Тритто, попросил (через Флоримо) своего красноречивого друга Котро сделать так, чтобы «всему Неаполю стала известна глупость этого всезнайки квинт и октав…».

И синьор «Р…» был заклеймен навечно.

О том, как прошла премьера «Бьянки и Джернандо», кроме сведений, сообщаемых Флоримо, существуют еще два серьезных свидетельства. Одно принадлежит Доницетти, другое — Пачини. Доницетти, очевидно, под впечатлением, полученным накануне вечером на генеральной репетиции, с искренним восхищением написал на другой день своему учителю Симону Майру: «Сегодня вечером в Сан-Карло идет «Бьянка и Джернандо» (не Фернандо, потому что это грешно) нашего Беллини. Первое произведение — прекрасное, прекрасное, прекрасное, еще и потому, что это его первая работа. Она даже слишком прекрасна, и я почувствую это через две недели, когда здесь пойдет моя опера…»

Пачини, вспоминая этот же эпизод примерно лет через сорок, выбирал более осторожные выражения: «…имела успех если не восторженный, то несомненно очень большой…» Флоримо к восхищению Доницетти и лицемерию Пачини добавляет факты, беспристрастно отмечая успех оперы, — он был «полный» и «аплодисменты, которые (Беллини) получил, были единодушны, непроизвольны и по-настоящему воодушевляющими». Опера, добавляет Флоримо, выдержала «не менее 25 представлений».

Два года спустя Беллини, вспоминая в письме к Флоримо о неаполитанском успехе «Бьянки», писал: «Я хорошо помню это, да и ты, наверное, тоже, что после «Бьянки» меня желали видеть во всех домах Неаполя…» Во всех за исключением одного — того единственного дома, куда Беллини хотелось войти, чтобы остаться там навсегда: дома судьи Фумароли, по-прежнему недоступного для него.

Должно быть, это был единственный случай, когда Беллини не придал значение успеху, благодаря которому сразу же был принят в высшем неаполитанском обществе. Ему гораздо важнее было дать понять судье Фумароли, что он кладет к его ногам свой успех, завоеванный в Сан-Карло. И преподнести этот подарок снова был послан художник Марсильи — ему было поручено просить у супругов Фумароли руки Маддалены от имени музыканта, «который с триумфом выступил в Сан-Карло».

Добрый Марсильи обнаружил, что столкнулся с редчайшим случаем упрямства. Эхо сан-карловского успеха Беллини долетело и до Фумароли, но «оно нисколько не тронуло родителей Маддалены…», которые «отказали и во второй раз, по тем же причинам, что и прежде»: «успех этот, восторженный отзвук которого еще слышен, никак нельзя считать твердым положением…»

«Когда же, — продолжает Флоримо, — Марсильи объяснил, что надежды на будущее рисуются самые блистательные, они дали понять, что слишком мало верят в это и с трудом…» После такого заявления, единственной целью которого было, по-видимому, желание оскорбить все самое святое, что было в устремлениях молодого человека, и которое так или иначе не оставляло никакой надежды на возобновление разговора даже в отдаленном будущем, посланцу не оставалось ничего другого, как, вежливо поклонившись, удалиться.

Добрый Марсильи так и сделал. И поначалу почувствовал облегчение, но потом понял, что ему предстоит другая, не менее трудная задача — сообщить Беллини об этом втором, еще более унизительном отказе.

«Помню, — рассказывает Флоримо, — мы вместе с Беллини ожидали, чем закончится миссия Марсильи, и можно себе представить, с каким волнением. Но едва Марсильи появился, Беллини сразу же понял по его лицу, хотя тот и пытался скрыть, что результат несчастливый. Я увидел, как он побледнел, услышав слова, подтвердившие его опасение, увидел, как его охватила дрожь. Но вскоре он собрал всю свою волю и, пожав мне руку, заверил, что будет продолжать борьбу и победит…» Как он собирался это сделать, было известно тогда только ему одному. Флоримо и судья узнали об этом спустя два года.

Со дня премьеры «Бьянки и Джернандо» — 30 мая 1826 года — до отъезда Беллини из Неаполя 5 апреля 1827 года прошло примерно одиннадцать месяцев, и нам неизвестно, как провел их музыкант. Флоримо молчит, и вместе с ним молчат все остальные биографы, даже не отмечая, хотя бы из любви к хронологии, этот период, который остается самым большим пробелом в беллиниевской биографии. Определенно известно, что жил он тогда в качестве гостя в Колледже Сан-Себастиано, но чем он был занят все это время? Писал ли музыку? Какую? Работал? Над чем? А может быть, эмоции, пережитые на премьере «Бьянки», и другие, более сильные волнения, вызванные отказом судьи Фумароли, так болезненно подействовали на него, что он занемог и у него пропало всякое желание писать музыку? Или, может быть, он вел переговоры о сочинении новых опер для Сан-Карло, Нуово или Фондо, либо уже тогда надеялся заключить контракт с театром Ла Скала? Все эти вопросы остаются без ответа. Другие сведения, имеющиеся у нас об этом периоде, весьма скудны и не все связаны с Беллини, но за неимением ничего лучшего приходится удовлетвориться ими.

Тогда же, в мае, Франческо Флоримо был назначен архивариусом Музыкального колледжа, и должность эту он будет достойно занимать более шестидесяти лет, основав одну из самых богатых и значительных музыкальных библиотек в мире. Партитура «Бьянки и Джернандо» была напечатана другом Беллини Гульельмо Котро, который сделал это за свой счет.

Помимо того, что известие об успехе «Бьянки» долетело до Катании благодаря письмам к родным и друзьям, а также через газеты, Беллини решил написать в муниципалитет, чтобы самому сообщить о своем успехе и, разумеется, выразить благодарность и признательность отцам города, что помогли ему достойно проявить свой талант. Письмо, посланное Беллини, конечно, потеряно, но сохранилась копия ответа, который мэр отправил Беллини 9 июля 1826 года.

Это вежливое, подобающее случаю письмо, в котором благородный представитель катанийцев изъясняется тоном отца отечества. А Беллини, добившись признания в Неаполе, отправив почтительное письмо и подарки — партитуру оперы, переписанную чьей-то рукой, но с пометками и указаниями автора, а также несколько экземпляров партитуры, напечатанных Котро, — начал постепенно освобождаться от обязательств, какие у него были перед самыми важными своими согражданами.

И наконец новость: 19 сентября 1826 года король Франческо подписал указ, по которому Музыкальный колледж Сан-Себастиано обязан был переехать в соседний монастырь Сан-Пьетро в Майелле и называться теперь именем этого святого. Словно бомба внезапно разорвалась в стенах консерватории, нарушив ее спокойную жизнь. Чтобы понять причину этой перемены, необходимо вернуться к событиям пятилетней давности — к марту 1821 года, когда был положен конец «новолунию конституционной свободы» неаполитанцев.

Как мы уже знаем, часть монастыря Сан-Себастиано занимала тогда канцелярия конституционного парламента. Когда же конституцию отменили и все пошло по-прежнему, было бы разумным вернуть помещение Музыкальному колледжу, но этого не произошло. В том крыле, где прежде находилась канцелярия парламента, разместили свои классы отцы-иезуиты.

С годами школа их разрасталась, желающих учиться все прибавлялось, и монахи обратились к королю с просьбой передать им и другое крыло монастыря, занимаемое Музыкальным колледжем. Король удовлетворил просьбу, и консерватории пришлось перебраться в соседний монастырь, где она размещается и поныне.

Переезд и беспорядок, вызванный перемещением мебели, роялей, архива, пришлись на конец учебного года, и Беллини, как и другие учащиеся, испытывал на себе все связанные с этим неудобства, пока не был наведен наконец порядок. В здании Сан-Пьетро в Майелле ему также была отведена небольшая отдельная комнатка с окном в просторный двор, на втором этаже, вторая направо по коридору. В наши дни тут помещается канцелярия.

Единственное, что уцелело сегодня от старого Колледжа Сан-Себастиано, это дверь от комнатки «маэстрино», которую Флоримо велел перенести в новое помещение, чтобы сохранить ее.

Именно в этот период творчества Беллини в Неаполе появился импресарио Доменико Барбайя. Он родился в Милане в бедной семье и не получил никакого образования. Но он обладал такой фантастической энергией, такой изворотливостью и столь чуткой интуицией, что очень скоро занял заметное место в итальянской музыкальной жизни первой половины XIX века. В молодости он был официантом в баре и усердно посещал игорные дома. Потом, придумав свою знаменитую «барбайяту» — молочно-шоколадный напиток, получивший его имя — и открыв свои игорные дома, он сумел собрать значительные средства, которые начал вкладывать в театральную антрепризу.

Театр — это страсть, способная обернуться бездонной бочкой, в которую неопытный импресарио может бросать и бросать все свои средства до последнего сольдо. Но Барбайя, несмотря на известное всем невежество, не только имел какое-то особое чутье на все, что может принести ему прибыль, но и обладал хорошим вкусом, и это позволяло ему отбирать людей, которые помогали ему увеличивать и без того уже немалый капитал.

Предприимчивый, дерзкий, лишенный каких бы то ни было предрассудков, Барбайя получил прозвище Наполеон импресарио за свою необыкновенную хватку в театральных делах, за умение отражать самые непредвиденные удары, преодолевать любые, какие только ни возникали перед ним препятствия. Казалось, в его характере были соединены самые противоречивые свойства. Он был добрым и злым, был ворчливым и ласковым, был до такой степени скупым, что скряжничал, отсчитывая гроши какому-нибудь несчастному статисту, и настолько щедрым, что смог за свой счет восстановить театр Сан-Карло, сгоревший в 1816 году.

Начиная с 1809 года он постепенно захватил в свои руки антрепризы всех театров Неаполя и взял за правило предлагать контракт на сочинение новой оперы для королевских театров Сан-Карло и Фондо юным выпускникам Колледжа, которые подавали надежды. Барбайя повторял обычно, что «затратив совсем незначительную сумму, он находил среди этой молодежи тех, кто потом помогал ему заработать во много раз больше».

И надо сказать, он никогда не ошибался — ведь Меркаданте, Конти, оба брата Риччи, выпускники неаполитанского Колледжа — дебютировали своими операми в его антрепризе, а с Россини, Пачини и Доницетти он постоянно заключал контракты на длительные сроки.

Беллини был послан ему самой судьбой, которая в мае 1826 года приняла облик графа Нойя, директора Музыкального колледжа и всех неаполитанских театров. Это граф ввел — что очень важно — знаменитый параграф в контракте, который обязывал всех импресарио ставить каждый сезон оперу лучшего выпускника Колледжа, к тому же определив тому денежное вознаграждение.

Но 300 дукатов, какие Беллини получил за свою оперу, показанную в Сан-Карло, были для Барбайи не таким уж большим расходом. В музыке этого «мальчишки», а главное, в его глазах опытный импресарио приметил нечто необычное, не похожее на многих других композиторов, что были его крестниками.

Для Барбайи, не слишком обольщавшегося аплодисментами короля и бурбонского двора, а также чрезмерным восторгом неаполитанской публики, это был «мальчишка», которого не следовало упускать из виду.

Очень возможно, что и сам Беллини тоже пытался обрести покровительство могущественного импресарио, который, стоило ему лишь сказать слово, мог вознести его до любых высот, но делал это с благородным достоинством, какое было присуще ему всегда, полагаясь на свое savoir faire[32]. Разумеется, изысканные манеры молодого человека, живость речи и, самое главное, искренность чистого взгляда и добрая улыбка не могли не понравиться ворчливому импресарио, который наделил его прозвищем Барон, должно быть, полушутя, а возможно, и выражая тем самым свою симпатию.

Как раз в это лето 1826 года Барбайя получил разрешение губернатора Милана принять участие в антрепризе театров Ла Скала и Каноббиана. И конечно же, вокруг него сразу умножился хор умоляющих и надеющихся композиторов и певцов, посыпались рекомендации в пользу того или иного просителя.

Хотя Беллини сам не обращался к Барбайе ни с какими просьбами и не прибегал к рекомендациям влиятельных лиц, поскольку был по характеру человеком гордым, тем не менее он тоже надеялся получить контракт в Милане, тем более что ворчливый импресарио, похоже, весьма благосклонно отозвался о его опере. Однако он сумел выждать — по-сицилийски — пока не настанет его час, полагаясь больше на бога, чем на ближнего.

И все же одно влиятельное лицо без ведома Беллини порекомендовало его Барбайе. Это был Джованни Пачини, тот самый, который хвалился этим поступком в своих «Воспоминаниях»: «Я предложил Барбайе — и горжусь этим — пригласить в качестве официального композитора театра Ла Скала моего знаменитого соотечественника…»

Вспомним, однако, что эпизод этот Пачини описывает спустя примерно сорок лет, то есть когда имя его согражданина было уже всемирно известным, а Флоримо в связи с этим же фактом замечает: «Успех «Бьянки и Джернандо», а также совет того, кто, наверное, хотел удалить Беллини из Неаполя, побудили Барбайю предложить молодому композитору сочинить для осеннего сезона Ла Скала обязательную новую оперу…» и тут же уточняет — несмотря на свое «наверное» — что речь идет о Пачини, чей коварный, вероломный характер со временем весьма крепко ощутит на себе катаниец, что и послужит причиной неистребимой неприязни, которую он всегда будет испытывать к этому своему случайному земляку.

Со своей стороны, Беллини нигде и никогда не вспоминал о помощи, полученной от Пачини. Два года спустя со свойственной ему искренностью он будет утверждать: его «Бьянке» в Неаполе «так аплодировали и так восхищались ею, что подобное могли бы желать многие маэстро, имеющие контракты в Милане…». Если же Пачини и в самом деле был таким завистливым, скверным человеком, каким предстает в письмах Беллини и каким рисует его Скерилло, то он должен был пожалеть, и немало пожалеть, что посоветовал Барбайе пригласить этого юношу, которому суждено было настолько обойти его.

Итак, Беллини был ангажирован Барбайей на сочинение обязательной новой оперы для осеннего сезона в Ла Скала. Контракт вступал в силу в апреле 1827 года, но переговоры о нем шли уже в феврале — марте. Беллини предстояло отправиться в Милан. Он должен был получать там вознаграждение — «сто дукатов ежемесячно с апреля по октябрь и в течение этого срока обязан был непременно вывести свою оперу на сцену…»

«Легко представить, как обрадовался Беллини этому предложению», — продолжает Флоримо, и мы верим ему, но мы убеждены также, что обрадован был, только совсем иначе, и сам его друг-архивариус, считавший, что с отъездом Беллини из Неаполя разорвутся наконец цепи, которые привязывали его к этому городу, где любовные муки мешали творчеству музыканта.

В течение одиннадцати месяцев, которые прошли со дня премьеры «Бьянки», Флоримо не мог отметить никаких значительных событий в жизни Беллини: ни одного случая какого-либо проявления воли, ни глубокого страдания, которое побуждало бы его серьезно работать. Если же он и написал за это время какие-то нотные страницы, то это была совсем не та музыка, какую ждал Флоримо от автора «Бьянки».

Теперь же при мысли об отъезде, о предстоящей разлуке, о расстоянии, которое будет разделять его с любимой девушкой, огонь в груди Беллини вспыхнул с новой силой, былая страсть опять стала «неугасимой», как пел он в давней своей ариетте, написанной для Маддалены. Даже сам Флоримо, обычно столь дипломатичный, не может сказать определенно, пошло ли предложение Барбайи «на пользу или во вред» страсти Беллини, но добавляет, что «голос славы не мог не отозваться громким эхом в этой душе… Ликующий, он согласился на все условия, не сомневаясь, что путь к славе станет для него и путем к счастливой любви». После двух отказов он все еще надеялся, но теперь скорее ради нее, бедной девочки, чем из уверенности, что все получится как надо.

Время летело быстро. Отъезд был назначен на 5 апреля. Он должен был уехать в Милан вместе с Рубини, который взялся служить ему гидом в этой громадной ломбардской столице. Настала пора прощаться. Сначала он нанес визиты вежливости во многие аристократические семьи, которые после успеха «Бьянки» приглашали его в свои салоны, а потом попрощался с самыми сердечными друзьями — семьями Андреана и Котро. Они любили и ценили его с самых первых лет ученичества.

Попрощался и с Колледжем, со старым маэстро Дзингарелли, возлагавшим на него такие надежды, с товарищами, с «любимой» комнатой, в которой жил в новом здании. Вернул казенное имущество в хозяйственное управление и передал Флоримо свои личные вещи — два железных стула, три доски от кровати, ящик, в котором держал белье, стеганое одеяло и все ноты, потому что везти их в Милан — слишком большая тяжесть. Их было восемнадцать томов в переплетах — оперы Россини, квартеты, квинтеты и симфонии Гайдна, Моцарта, Бетховена, некоторые вокальные произведения. Флоримо он оставил также свой небольшой рояль, на котором сочинил «Адельсона» и «Бьянку», чтобы тот продал его при случае.

И наконец, накануне отъезда Беллини попрощался с Маддаленой. Они виделись тайком в доме друзей. Флоримо, бывший свидетелем последней встречи несчастных влюбленных, был настолько взволнован, что, описывая ее, даже в какой-то мере утратил свою обычную сухость. «Можно представить, — пишет он, — как страдали они от жестокой разлуки, которая, верилось им, будет недолгой, тогда как в вечной книге судеб было начертано, что они расстаются навсегда».

Тысячи заверений и тысячи клятв давали они друг другу, обливаясь слезами. Флоримо отмечает эти подробности не столько для того, чтобы придать расставанию театральный эффект финала акта, сколько стремясь показать, как сердце Беллини отдало последнюю, искреннюю дань самой чистой любви в его жизни.

В более позднем и, возможно, вымышленном эпизоде мы видим Беллини в дилижансе, увозящем молодого композитора в Милан. Его товарищами по путешествию были, кроме Рубини, и другие певцы. Все они знали о несчастной любви, из-за которой тот столько страдал прежде и теперь, разлучившись, мучился как никогда.

Видимо, желая пошутить и немного развеселить его, они стали распевать похоронные марши. Беллини молчал. Но когда кто-то посмел начать ариетту «Нежный образ моей Филли…», он вскипел бешеным гневом. Каждая нота этой мелодии была окроплена его слезами. И эти чужие люди вздумали теперь насмехаться над его горем. Беллини не ограничился звонкими пощечинами и дал волю кулакам. Понадобилось немало усилий, прежде чем утихла буря негодования.

Так или иначе, этот взрыв Беллини показал товарищам по искусству, что каждый сицилиец — это остров и что только он сам вправе говорить о своих чувствах. И если ему хочется рассказать кому-нибудь о них, то он делает это на языке музыки и поэзии.