Беллини

XXXVI «БЕЛЛИНИ ВЕРНУЛСЯ К НАМ»

Утром 24 сентября Париж проснулся в волнении. Столь неожиданная кончина Беллини взбудоражила всеобщее воображение и породила самые противоречивые и невероятные предположения. Совершенно невозможно, полагали люди, чтобы он умер естественной смертью. Он же был совсем молодым, ему не исполнилось и тридцати четырех лет, а всего две недели назад его видели в Париже в Гранд-опера. Он хлопотал о контракте и собирался спокойно работать над новой оперой, которую должны были поставить в новом сезоне.

Нет, и по виду его нельзя было предположить скорую смерть. Он не мог умереть просто так, ни с того ни с сего. Допустим, болезнь была вызвана каким-нибудь наркотиком. Но кто мог дать ему это зелье? И доктор не заметил? Нет, господа, врач этот не врач, а какой-то захудалый лекарь, лечил симптомы, а не болезнь. И одним только слабительным. Скотина, а не врач!

Выходит, Беллини был отравлен? Почему? Из ревности или по политическим соображениям, решили люди. Женщины слишком баловали его, и у некоторых мужей не выдержали нервы. А может, все дело в кабалетте из «Пуритан» — той, что с трубой, от которой все в театре сходят с ума каждый раз, когда она исполняется? Может, это она пришлась не по вкусу полиции, вечно выслеживающей злоумышленников-анархистов? Словом, мнения высказывались самые разные, а факт оставался фактом: Беллини был отравлен. Но кем?

Тут все понижали голос, однако во взглядах, какими люди обменивались, читалось только одно имя — Леви, имя тех грязных евреев, которые пригласили Беллини на свою виллу. Если б им не надо было что-то скрыть, зачем нужно было изолировать больного, полностью лишать его контактов с людьми? К чему это строжайшее приказание садовнику? Почему Леви немедленно уехали в Париж, едва скончался музыкант? Словом, возникала масса недоуменных вопросов, которые тут же бурно обсуждались во всех столичных кругах. Суждения и предположения множились с каждым часом и распространялись по городу.

К счастью, в тот же день приехал в Париж Россини. Пользуясь своим неоспоримым авторитетом, он взял в свои руки все это дело, грозившее вылиться в громкий и бессмысленный скандал. Расспросив друзей, Россини выяснил следующее: тело композитора временно помещено в фамильный склеп Леви, скульптор Дантан, который прежде изваял небольшой бюст Беллини, поспешил в Пюто снять посмертную маску, но смог воспроизвести только сильно исхудавшее лицо, которому ничья добрая рука даже не позаботилась закрыть глаза, судья опечатал дверь комнаты покойного. Выслушав также и разные фантастические домыслы, Россини разумно рассудил, что многое удастся установить, если произвести вскрытие тела Беллини под предлогом бальзамирования, чтобы сохранить его, если семья захочет перевезти прах на родину.

С согласия местных властей 25 сентября было произведено вскрытие. Его сделал известный врач Дальма, профессор медицинского факультета, кавалер ордена Почетного легиона. Из отчета прозектора следовало, что предположение, будто Беллини был отравлен, необоснованно. «Очевидно, — писал профессор Дальма, — что Беллини погиб от острого воспаления толстой кишки, осложненного абсцессом на печени. Воспаление толстой кишки вызвало симптомы дизентерии, наблюдавшиеся у больного, а абсцесс на печени располагался на ее выпуклой поверхности и буквально со дня на день мог прорваться и пролиться в брюшную полость, что тоже могло стать причиной смерти».

Авторитетом медицинской науки все домыслы были развеяны, и подозрения свелись к несерьезной глухой болтовне. Супруги Леви облегченно вздохнули, Монталлегри снова стал появляться в кругу друзей и знакомых, газеты начали печатать более подробные сведения о болезни и смерти Беллини.

Теперь оставалось лишь отдать последние почести покойному музыканту и достойно похоронить его. Об этом тоже позаботился Россини. Он немедленно создал комиссию, в которую вошли самые выдающиеся деятели искусства из трех королевских театров, находящихся под его руководством, — Гранд-опера, Итальянский театр и Комическая опера — и заказал мессу в церкви Инвалидов в исполнении всех солистов и всех оркестров и хоров, какие только были в Париже.

В комиссию, кроме него самого, вошли Керубини, Паэр, Карафа, Галеви, Хабенек[95], Пансерон[96], Нурри[97], Шолле, Рубини и Трупена. Эти же выдающиеся деятели искусства подписали обращение к парижанам, призывая открыть подписку на памятник композитору. И только тогда, когда все было организовано и приведено в движение, Россини наконец написал Сантоканале.

Письмо датировано 27 сентября, четыре дня спустя после смерти Беллини. Сообщая ужасное известие, маэстро подробно описал сицилийскому другу течение болезни катанийца, причины смерти, рассказал, что предпринято для увековечения памяти музыканта. Россини попросил Сантоканале узнать у близких покойного друга, не захотят ли они поручить ему заботу об оставшихся незавершенными денежных делах Беллини и в случае, если у них не будет возражений, просил дать ему полномочия.

«Не знаю, позволяет ли горе, которое я испытываю, объяснить все достаточно ясно в этом письме, — заключает Россини, — но будьте снисходительны и передайте родным и друзьям покойного, что единственное утешение, какое мне остается, это позаботиться о чествовании друга, соотечественника, выдающегося артиста».

Похороны состоялись 2 октября 1835 года и были обставлены очень торжественно. Прах Беллини был привезен в церковь Инвалидов. Друзья покойного вышли навстречу, чтобы перенести гроб на почетное место. Тихо звучал григорианский Реквием, а остальная часть мессы была исполнена мощным хором в сто пятьдесят человек. В мессе приняли участие самые выдающиеся певцы того времени — Рубини, Иванов[98], Тамбурини и Лаблаш. Для них была переложена в форму квартета мелодия арии Артура из финала «Пуритан» со стихами из «Лакримозы»[99].

Впечатление было потрясающим. «Глубокая печаль, которую Беллини вложил в эту арию, — отмечал хроникер «Тан», — рыдающий голос Рубини, великолепное исполнение всех остальных певцов пробуждали в сердце каждого из присутствовавших на похоронах безутешную скорбь». Особенно трогал Рубини, отдавая исполнению все силы души и таланта и как бы выражая тем самым признательность композитору, который научил его великому искусству пения.

Когда похоронный кортеж двинулся на кладбище, был уже час дня. Шел дождь, но никто не обращал на него внимания, потому что велико было желание отдать последнюю дань уважения памяти Беллини. Гроб несли четыре прославленных музыканта, соотечественники покойного композитора — Россини, Керубини, Паэр и Карафа. Самые выдающиеся люди искусства, политические деятели и представители власти (среди них были и принцессы) шли в траурном шествии по улицам Парижа.

Процессия проследовала по левому берегу Сены, пересекла реку по мосту Революции, вышла на рю Ройяль и свернула на Бульвары. К кладбищу Пер-Лашез она приблизилась столь же многолюдной, как и в начале пути, несмотря на дождь, не прекращавшийся ни на минуту.

И под ливнем, прежде чем опустить гроб в могилу, над которой вскоре встанет памятник, сооруженный благодаря подписке, было произнесено несколько речей. Некий синьор Ориоли выразил сожаление от имени итальянцев, Паэр — соболезнование от всех музыкантов и артистов, доктор Форнари, молодой сицилиец, проживавший в Париже, взволнованно обратился к покойному с последним приветом от родной земли: «Прощай, Беллини, — со слезами в голосе произнес он, — пока будут звучать по всему свету твои нежные и трогательные мелодии, в память о тебе будут воздвигаться алтари, и музыка твоя будет неизменно вызывать слезы. Ты останешься жить в «Пирате» и «Пуританах» и особенно в возвышенной «Норме», отражающей красоту твоей чистой души. Прощай, дорогой Беллини, прими эту искреннюю дань скорби и горя от сицилийской молодежи, чью волю я выполняю здесь, и в эту минуту, когда земля навеки укроет тебя, я обращаюсь к тебе со словами, которые ты сам положил на нежнейшую музыку и которые могу лишь повторить, оплакивая тебя: «Мир твоей прекрасной душе, мир твоей прекрасной душе!»

Гроб медленно опустили в могилу. Со слезами на глазах Керубини бросил первую горсть омытой дождем земли. То же самое проделали и остальные. Потом могилу стали зарывать лопатами, пока гроб не скрылся из виду.

Только тогда Россини сдвинулся с места. Он чувствовал себя «полумертвым». Пока произносились речи, он стоял под дождем с непокрытой головой, в слякоти, с промокшими ногами, но даже ни на минуту не мог расстаться со своим «дорогим мальчиком». Он хотел выслушать «до последнего слова все, что будет сказано у гроба Беллини». Возвратившись домой, он лег в постель и подумал, что ему осталось сделать еще одну важную вещь: самому, лично сообщить Сантоканале о том, что было на похоронах. 3 октября 1835 года он написал ему:

«С горестным удовлетворением могу сказать вам, что похороны покойного друга прошли в атмосфере всеобщей любви, необыкновенного внимания со стороны всех артистов и с пышностью, достойной короля, — писал Россини, — двести певцов исполняли заупокойную мессу, лучшие артисты столицы соревновались за право петь в хоре. После службы мы отправились на кладбище (где впредь до новых распоряжений будет покоиться прах бедного Беллини), военный оркестр в составе ста двадцати музыкантов сопровождал шествие. Каждые десять минут раздавался удар тамтама, и, уверяю вас, вид людской толпы, горе, отображавшееся буквально на всех лицах, были непередаваемы. Трудно выразить словами, насколько велико сочувствие, которое вызвал здесь наш бедный друг. Я лежу полумертвый в постели, ибо, не скрою, хотел присутствовать на церемонии, пока не отзвучит последнее слово на могиле Беллини. Погода была отвратительная, весь день лил непрерывный дождь, никого однако не обескураживший, и даже меня (хотя мне тогда нездоровилось уже несколько дней). Пребывание в течение трех часов в грязи под проливным дождем ухудшило мое и без того плохое состояние. Полечусь и через несколько дней полностью поправлюсь. Посылаю вам речь Паэра, которая помещена в «Монитер Юниверсель», посылаю также речь Форнари, молодого сицилийского врача, нашего друга, проявившего в этих обстоятельствах много сердечности и рвения. Вторая речь напечатана в «Тан». Посылаю вам только эти две потому, что не стоит заставлять вас тратиться на почтовые расходы за вещи, которые, как я полагаю, вы получите несколько позже. Речь профессора Ориоли произвела большое впечатление, стихи Пачини также поправились. Этот в общем неплохой, но все же посредственный сонет можно было и не декламировать, но я уступил желанию поэта почтить им память Беллини. Короче говоря, все прошло божественно, и я, все еще в слезах, испытал радость от того, что отдал моему бедному другу последний долг. Подписка на памятник увеличивается, и, я надеюсь, мы вскоре сможем доложить вам о том, что расходы по похоронам (и немалые) покрыты. Я имел в виду открыть подписку во всех крупных городах Италии, но не зная окончательно, где будет покоиться тело Беллини, не осмелился на это, так как боялся неудачи. А поскольку у нас еще есть время, сообщите мне ваше мнение по поводу сказанного, и я поступлю согласно вашим указаниям…»[100]

Россини был счастлив, что сделал все от него зависящее для своего Беллини.

За торжественными похоронами в Париже последовали пышные похороны в Неаполе, Палермо и Мессине[101]. И не было в Италии ни одного музыкального театра, который не включил бы в афишу предстоящего сезона какую-нибудь оперу Беллини в память об ушедшем музыканте.

В Катании траур продолжался более двух месяцев. В родном городе Беллини жители были потрясены столь трагическим известием: казалось, у катанийцев перехватило дыхание. А когда они пришли в себя, у них родилось такое множество идей и планов, как чествовать своего знаменитого соотечественника, что ни один из замыслов невозможно было осуществить.

Тогда решили устроить торжественные похороны. Они состоялись 17 декабря в самой большой церкви города — Сан-Николо л’Арена, где смогли собраться все катанийцы. И действительно, на церемонию пришел буквально весь город, начиная от епископа, проводившего обряд, губернатора, членов мэрии, самых знатных людей и кончая простым народом. Во время службы все подъезды домов, магазины, учреждения были закрыты.

Катанийцы в траурных одеждах заполнили огромный храм, в центре которого высился катафалк, возле него стояли обливающийся слезами отец Беллини и словно окаменевшая от горя мать. К родителям композитора катанийцы обращались с глубоким соболезнованием. Люди уверяли, будто видели, как аристократы склонялись перед этой простой женщиной из народа, матерью Винченцо Беллини, и целовали ей руку. Жители города были восхищены роскошью церемонии, глубоко взволнованы, но настоящего удовлетворения не получили.

Катанийцы принадлежат к той категории людей, которые во всем хотят дойти до сути. А они знали, что на этом монументальном пьедестале посреди огромной церкви в торжественном траурном убранстве стоит пустой гроб, так как прах Беллини захоронен на чужой земле. Эта церемония была лишь религиозным обрядом, но, чтобы завершить его по-настоящему, необходимо захоронить останки маэстро в родной земле. Однако, когда осуществится их желание, кто знает…

Решение перевезти на родину тело Беллини было принято катанийской мэрией еще в ноябре 1835 года. Это благороднейшее желание земляков композитора поддержали жители Палермо и Мессины, предложив разделить трудности, связанные с перемещением праха, и честь принять его у себя. Наверное, солидарность трех крупнейших сицилийских городов вызвала бог весть какие подозрения у бурбонской полиции, потому что она приказала отложить на время осуществление этого плана.

Катанийцам пришлось ждать более подходящего момента. Вместе с горожанами жили надеждой дон Розарио и его жена донна Агата — наконец-то им будет позволено иметь рядом хотя бы останки своего украденного славой сына. Но ожидание затянулось слишком надолго — родителям не суждено было дожить до того дня, когда прах Беллини перевезут в Катанию.

Дождались этого события только братья композитора. Начиная с 1860 года Италия стала постепенно объединяться в единое государство, и, должно быть, благодаря этому в 1865 году мэр Катании снова заговорил о перемещении на родину праха Беллини. Но час еще не пришел. Серьезные причины вынудили отложить дело и на этот раз. В 1870 году итальянский «сапог» оказался наконец «сшитым», и катанийцы не упустили случаи вновь вернуться к старому замыслу. Подходящий момент настал в декабре 1875 года — власти решили, что останки Беллини должны быть перевезены в Катанию в сентябре следующего года.

Так все и произошло. За прахом Беллини отправились в Париж и сопровождали его до родного города многие выдающиеся деятели нового поколения катанийцев. Судьбе было угодно, чтобы во время возвращения Беллини на родину рядом с ним находились самые дорогие его друзья — Франческо Флоримо и Филиппо Сантоканале, которым исполнилось уже по семьдесят лет. Они как бы соединили с настоящим чувства, рожденные памятью прошлого.

Катанийцы встретили своего соотечественника как живого триумфатора, неважно, что он возвращался в гробу. Иллюминации, фейерверки, гимны, триумфальные арки, лавровые венки, овации, восторженные крики… Три дня длились мемориальные празднества: с момента как гроб Беллини опустили на пристань, до тех пор, пока не была завинчена последняя из четырех массивных гаек на мраморной плите под вторым сводом правого нефа главного собора города. Надпись на плите заверяет, что здесь навечно упокоятся останки великого сына Катании.

И когда тяжелые бронзовые двери храма закрылись, катанийцы почувствовали наконец полное удовлетворение: «Теперь Беллини вернулся к нам! И никто не отнимет его у нас!» Этого события они ждали сорок один год.

Катанийцы свято берегут память о Беллини. Его имя носят музыкальная школа, самая большая площадь в городе, великолепный сад и прекрасный театр. Воздвигнут в Катании и замечательный скульптурный памятник композитору, а дом, в котором он родился, превращен в музей, где собраны сохранившиеся вещи великого музыканта. Все это сделано для того, чтобы увековечить память Винченцо Беллини в будущих поколениях.