Беллини

VI «АДЕЛЬСОН И САЛЬВИНИ» — ПЕРВАЯ ОПЕРА

В какой драме, в каком романе или бог знает где еще поэт Андреа Леоне Тоттола выискал сюжет либретто «Адельсон и Сальвини», до сих пор остается тайной. Известно лишь, что на это же самое либретто сочинил оперу Валентино Фиораванти и что она ставилась в 1816 году в театре Фиорентини, но успеха не имела.

Либретто это, видимо, лежало в груде других неудачных опер в архиве Колледжа, и Беллини выбрал его, должно быть, потому, что не смог найти ничего лучшего среди массы римских, греческих и других ходульных персонажей, которыми опера-сериа была уже перенасыщена. Лучше уж взять либретто Тоттолы. В нем по крайней мере есть хоть намек на контрастные характеры и какие-то сценические эффекты. И потом, несмотря на разные перипетии, все завершается счастливым финалом, вдобавок есть и прекрасная роль для комического баса.

Действие происходит в Ирландии. Сальвини, итальянский художник, гостит у лорда Адельсона, своего большого друга. В том же замке живет Нелли, юная невеста лорда. Сальвини влюбляется в девушку и, воспользовавшись недолгим отсутствием друга, объясняется ей в своих чувствах. Но добродетельная Нелли не может пойти на предательство и решительно отвергает любовь Сальвини, повергнув его в отчаяние.

И тут появляется — неизвестно откуда и зачем, но в опере все возможно — некий Страли, заклятый враг лорда Адельсона, возможно, его политический противник, который избирает наивного и пылкого Сальвини орудием дьявольской мести. Лорд Адельсон, вернувшись в замок, недоумевает, отчего в таком унынии пребывает его друг Сальвини, но интуиция, столь развитая у людей умных, подсказывает ему, что тот влюблен. Да, влюблен в Фанни, воспитанницу лорда, тоже художницу, и, возможно, ученицу Сальвини. Желая помочь другу, Адельсон соглашается выдать Фанни замуж за Сальвини, не подозревая, что своим решением только усложняет ситуацию.

Нелли могла бы рассказать жениху о не совсем честном поступке художника, но великодушно скрывает это. Ее благородное молчание вызывает у Сальвини жгучие угрызения совести. Когда же не без участия коварного Страли в комнате Нелли вспыхивает пожар, от которого она может погибнуть, Сальвини бросается в огонь и спасает невесту друга не только от пламени, но и от пистолетного выстрела, потому что Страли, видя, как жертва ускользает из рук, в упор стреляет в нее. Страли искупает свою вину, дружба Адельсона и Сальвини становится еще крепче. Художник женится на Фанни. Вместе с нею он вернется в Италию, где напишет картины, сделающие его бессмертным.

Таково либретто, которое оказалось у Беллини, и нам неизвестно, с горячим желанием или по необходимости принялся он писать на него музыку. Мы знаем только, что Дзингарелли ни разу за все время, пока тот трудился, не пожелал посмотреть ни одной страницы. Он хотел, чтобы его ученик работал совершенно самостоятельно, так как вскоре, едва выйдет в театральный мир, ему предстоит это делать постоянно. Поведение маэстро тоже было своего рода педагогическим приемом.

Оперу предполагали поставить в карнавальный сезон в небольшом театре Колледжа. Исполнять ее должны были ученики по классу вокала, причем все женские партии тоже поручались юношам. Точно неизвестно, когда Беллини начал работать над оперой. По-видимому, летом 1824 года. Писал он без особых помех и по мере того, как продвигалась работа, сообщал о ней своим далеким родным и Маддалене, которая тоже жила ожиданием. Нет сведений и о том, когда Беллини поставил слово «конец» под своей первой оперой, но все биографы, начиная с Чикконетти, в том числе и Флоримо, знают, что на последней странице рукописи партитуры «Адельсон и Сальвини» сразу после заключительного оркестрового аккорда написано: «Конец драмы, сиречь стряпни». Эта фраза действительно существует, но только первые два слова «конец драмы» начертаны самим Беллини, а остальные добавлены чьей-то неизвестной рукой.

Флоримо пишет, что Дзингарелли выразил желание присутствовать на двух последних репетициях. Высказав Беллини несколько общих советов по поводу технической стороны сочинения, он закончил словами: «Другие поправки внесет публика, когда послушает эту вашу первую оперу. Чаще всего это самые верные и самые разумные поправки из всех, какие могут сделать все маэстро на свете…»

Что думал Беллини о своей первой большой работе, мы узнаем, когда через несколько лет он включит в другие более значительные оперы некоторые яркие мелодии, лежавшие без дела в этой «стряпне». В ту же пору опера «Адельсон и Сальвини» была не только отчетной работой, которой самый достойный ученик прощался с Колледжем, но и лучшей картой, какую он мог выложить ради своего артистического, да и личного будущего. Это был единственный способ выдвинуться, заставить обратить на себя внимание столичной публики. И в тот момент, когда он так волновался и надеялся, слова учителя были для него немалой поддержкой.

Оперу исполняли: Джачинто Маррас (Нелли), Луиджи Ротеллини (Риверс), Манци (лорд Адельсон), Леонардо Перуджини (Сальвини), Джузеппе Руджеро (Бонифачо), Таламо (Страли) и Чотола (Джеронио) — все товарищи по Колледжу, учащиеся знаменитого класса пения Крешентини[25]. Оркестр тоже состоял из учеников, а Беллини надлежало вести репетиции, что авторам приходилось делать и в больших театрах. Оркестром управлял концертмейстер первых скрипок.

Первое представление оперы «Адельсон и Сальвини» состоялось в театре Колледжа Сан-Себастиано в карнавальный сезон 1825 года. Эту неопределенную дату приводит Флоримо, забывший день и месяц, когда прошла премьера. По-видимому, это было где-то между второй половиной февраля и первой половиной марта. Приводимую многими биографами дату 12 января следует считать неверной, поскольку не существует никакого документа, подтверждающего ее. К тому же никто из биографов не обратил внимания на то обстоятельство, что в начале 1825 года столица королевства была в трауре по случаю смерти Фердинанда I, скончавшегося в ночь на 5 января. А траур длился десять дней.

Опера, как и надеялся Беллини, прошла с успехом. «Она вызвала у неаполитанской публики решительный фанатичный восторг, — отмечает Флоримо, — публика не могла вдоволь наслушаться этой музыки. И такое обилие просьб было обращено к министру, в чьем ведении находился Колледж, чтобы он позволил повторять спектакль, что его светлость, отвечая желаниям публики, разрешил исполнять оперу каждое воскресенье в течение всего 1825 года» и «множество приглашенных собиралось послушать и поаплодировать первой работе молодого человека, которому все уже сулили самое блестящее будущее после счастливого успеха его первой оперы…».

К успеху у публики добавилась высокая оценка одного весьма значительного лица. На премьере «Адельсона», явно по приглашению Дзингарелли, присутствовал Доницетти, в это время сочинявший в Неаполе одноактную оперу-кантату «Обет подданных» для театра Сан-Карло.

На спектакле все видели, что Доницетти горячо аплодировал после каждой сцены. Когда же занавес опустился в последний раз, маэстро пришел на сцену к Беллини «и высказал ему такие похвалы, что до слез разволновал того. Беллини — я присутствовал при этом (спешит добавить Флоримо) — потерял от радости дар речи и хотел поцеловать Доницетти руку, но тот с волнением обнял его и в сердечном порыве торжественно предсказал ему великое будущее…». И действительно, через несколько лет катаниец уже на равных разговаривал с бергамасским композитором.

Успех «Адельсона» должен был послужить Беллини ключом к решению проблемы личной жизни — возвратить ему Маддалену Фумароли, и теперь уже навсегда. И поскольку все, даже самые радужные надежды, возлагавшиеся на оперу, оправдались, Беллини решил «рискнуть», — пишет Флоримо, употребляя именно этот глагол, колючий, как характер судьи Фумароли, — он решил официально просить у родителей девушки ее руки. С этой деликатной миссией к ним отправился художник Джузеппе Марсильи — друг Беллини, учитель Маддалены.

План, хоть и выглядел хорошо обдуманным, не заслужил одобрения Флоримо, наименее восторженного из друзей. Он смотрел на вещи с практической точки зрения, с какой не способны были подойти ни страстно влюбленный Винченцо, как никогда распаленный все более растущим успехом своей оперы, ни Марсильи — не столь наивная душа, как Беллини, но во всяком случае весьма добрая, раз безоглядно взялся устранять препятствие подобного рода, вызванное главным образом кастовым высокомерием. «Этот шаг, от которого я отговаривал моего друга, был в высшей степени рискованным, его могла подсказать лишь неопытная молодость…» — писал Флоримо спустя полвека, но и в 1825 году он думал точно так же и предпринял все возможное, чтобы убедить Винченцо не нарываться на отказ.

Беллини — надо ли пояснять это — настоял на своем. Однако Флоримо и на этот раз оказался прав — миссия Марсильи имела «печальнейший исход». Ответ супругов Фумароли был резко отрицательным. Они не могли отдать руку единственной дочери молодому человеку, который, несмотря на многообещающий талант, «мог рассчитывать только на далекое будущее». Семья же, занимающая в обществе солидное положение (вроде Фумароли), не может доверить свое любимое дитя человеку, у которого такого прочного фундамента нет. «И это было справедливо», — заключает Флоримо, решительный, но бесстрастный, как закон.

Однако попробуйте все это объяснить Беллини. Между друзьями вспыхнула ссора, одна из самых серьезных за все время их близости. И кажется, так и слышишь голос Беллини, который упрекает Флоримо в бездушии, в глухоте сердца. А тот молчит, склонив, как всегда, голову и ожидая, пока буря утихнет. Можно подумать, будто он надеется, что после отказа, который предвидел, увлечение Беллини остынет и отойдет в область несбыточных мечтаний. Но этого не произошло.

Винченцо вместо того, чтобы отступить, еще более загорелся мыслью добиться желаемого. Неудача стала для него сильнейшим стимулом к достижению славы: «Работать ради того, чтобы победить: вот единственное оружие, которым он сможет размозжить голову дракону непонимания».

Против такого вывода Флоримо никак не мог возразить и лишь что-то проворчал про себя. Винченцо волен сколько угодно упиваться мечтами, лишь бы работал.

Примерно тогда же, скорее всего в конце весны, Беллини получил предложение от церкви в Граньяно сочинить торжественную мессу для хора и оркестра. И 16 июля 1825 года эта месса была исполнена под управлением самого Беллини. А в 1881 году на стене церкви была укреплена мраморная доска, напоминающая о столь примечательном событии: «В этом священном храме в июле 1825 года Винченцо Беллини, ученик неаполитанского Музыкального колледжа, во время праздника Мадонны дель Кармине дирижировал торжественной мессой, написанной им специально для этого случая».

Месса явно принесла Беллини много похвал, но мало денег, а Флоримо — надежду, что новые работы заставят друга забыть свою любовную неудачу. Однако за неимением других заказов весьма кстати оказалась этим летом поездка Беллини в Катанию.

В наши дни, учитывая нынешние средства передвижения, мы сказали бы, что он ненадолго «слетал» туда. Но для большинства биографов поездка Беллини в то время представляется бегством или по крайней мере попыткой вырваться из атмосферы, ставшей для него невыносимой. Все считают, что Беллини покинул Неаполь от отчаяния из-за отказа судьи Фумароли. Это был каприз, который мог означать также прощание с надеждами и мечтами о славе, до сих пор теплившимися в его сердце.

Кое-кто из биографов высказывал сомнение в том, что Беллини действительно уезжал из Неаполя в Мессину в 1825 году. Но этот факт подтверждает сам Беллини. В письме к дяде Гуеррера, отправленном в 1828 году, он вспоминал: «Кто знает, может быть, через несколько лет я снова неожиданно увижу тебя, как это было четыре года назад, мой дорогой дядя, и тебя, милая тетушка, и тебя, славная Кристина! Я храню эту надежду и постараюсь, чтобы она осуществилась при первой же благоприятной возможности». К этому документальному подтверждению можно добавить другое, более обстоятельное свидетельство неизвестного мемуариста, который пишет о пребывании Беллини в Катании: «…он решил навестить родных после семилетнего отсутствия и приехал в Катанию 17 августа 1825 года, что было большой неожиданностью для близких и друзей. Пробыв в Катании шесть дней, он вернулся в Неаполь…»

По-видимому, ему представился удобный случай совершить путешествие, и он воспользовался им. Возможно, тот же самый дружески расположенный к нему Консоли, капитан или судовладелец, кто бы он пи был, который семь лет назад вез его на своем паруснике из Мессины в Неаполь, предложил теперь совершить поездку в обратном направлении. Погода стояла благоприятная, море дремало под солнечным зноем — путешествие обещало быть прекрасным. К тому же вернется он в этом же месяце.

Беллини с радостью согласился: морское путешествие и возможность повидать семью, обойдясь, по-видимому, ничтожными расходами, — такой случай второй раз не представится. Даже самое опечаленное существо на свете не возражало бы, а о Винченцо с его внезапными переменами настроения и неожиданными всплесками воодушевления и говорить не приходится.

В Мессину он прибыл 15 августа и на следующий день отправился в Катанию, куда приехал 17 августа. На этот раз он путешествовал один. Он не стал предупреждать никого из близких о своем приезде. Хотел застать их за повседневными делами, посмотреть, как они удивятся его внезапному появлению. В Катании в этот день — большой церковный праздник, и он вновь услышит колокольный звон кафедрального собора, который так громко отдается в сердце каждого катанийца. Он увидит, сильно ли изменилось лицо матери за эти семь лет.

Наверное, донна Агата Беллини меньше всех была удивлена, когда неожиданно увидела перед собой сына, — матери нередко предчувствуют важные события, связанные с их детьми, а возвращение Винченцо домой было событием наиважнейшим.

Все нашли, что он очень вырос с тех пор, как уехал из дома, — стал высоким и гибким, как тростник. Волосы меньше закрывали высокий лоб. Голубые глаза смотрели пристальнее и тверже. Он, конечно, выглядел тогда так же, как на эскизе, сделанном в Неаполе художником Каммарано, который, если и не смог завершить портрет непослушной модели, то во всяком случае точнее многих других портретистов Беллини сумел передать пылкость его взгляда. Единственное, что оставалось в нем прежним, так это живость, с детства присущая Винченцо: она и теперь временами превращала его в мальчишку-озорника.

Он так много мог рассказать родным, что нескольких дней пребывания в Катании и не хватило бы. Но среди новостей, которыми он хотел поделиться, была одна самая важная, и он сообщил ее, когда собрались все — отец, дед, оба дяди и близкие друзья. Это была новость, от которой дух захватывало, — он получил заказ на оперу для театра Сан-Карло, и она будет поставлена в начале будущего года! Заказ этот — награда, которой Музыкальный колледж поощрял лучших учеников.

Герцог Нойя, директор всех неаполитанских театров и Музыкального колледжа, ввел эту привилегию для учащихся класса композиции, проявивших исключительные способности, — они получали контракт (и гонорар) на сочинение кантаты или одноактной оперы для исполнения на одном из торжественных вечеров, которые устраивались в театре Фондо, Нуово или Сан-Карло.

Винченцо Беллини был признан достойным написать для Сан-Карло не кантату, а оперу. Такая замена была разрешена, «потому, — объясняет Флоримо, — что его первое сочинение явило всем гениального художника…». На этот раз либретто срочно написал для него Доменико Джилардони, молодой, в ту пору еще мало известный поэт, стоивший, однако, сотни таких либреттистов, как Тоттола.

Сюжет для либретто был взят из модной в то время драмы «Карло, герцог Агридженто», но опера будет называться «Бьянка и Фернандо», более того, мужское имя претерпит фонетическое изменение — превратится в Джернандо, поскольку выводить на сцену Фернандо означало бы профанировать имя герцога Калабрийского, наследника престола Королевства Обеих Сицилий. События, которые будут происходить на сцене, не совсем обычны: тенор и сопрано не будут, как всегда, влюбленными, а станут братом и сестрой. Беллини, конечно, рассказал родным, с интересом воспринимавшим все эти фантастические для них новости, сюжет своей новой оперы.

Авантюрист Филиппо без зазрения совести узурпировал власть Карло, правителя герцогства Агридженто, а его самого заточил в тюрьму. Завоеватель изгнал из страны сына Карло Фернандо и задумал жениться на дочери герцога Бьянке, чтобы стать законным правителем герцогства. Но Фернандо возвращается на родину, стремясь отомстить за гибель отца (он не знает, что тот жив), наказать узурпатора и свою сестру Бьянку, которую считает соучастницей злодеяний Филиппо. Под вымышленным именем Адольфо является Фернандо к узурпатору и говорит, что он, капитан парусника, пришедшего из Испании, видел, как в одном из боев погиб Фернандо, и теперь он, Адольфо, готов отдать свой меч и предоставить своих людей в распоряжение нового правителя Агридженто.

Сообщение о смерти Фернандо радует Филиппо — не стало единственного законного претендента на престол герцогства, который он стремится занять. Теперь ему надо поскорее сочетаться браком с Бьянкой, тогда без излишних осложнений он избавится и от последнего препятствия на пути к трону. Филиппо открывает свои планы мнимому Адольфо, назначает его капитаном и посылает убить одного старого пленника, заточенного в подземелье замка. С трудом скрывая волнение, Фернандо узнает, что старик, которого он должен казнить, его отец. Не выдавая себя, он обещает Филиппо, что точно исполнит его приказ. Затем он обрушивает свой гнев на сестру, с которой тайно встречается у нее в покоях. Бьянка, как выяснилось, не знала, что отец находится в тюрьме, потому что Филиппо сказал ей, что герцог Карл умер и брат ее тоже. Почувствовав себя одинокой и беззащитной, она согласилась выйти замуж за Филиппо, который выдавал себя за защитника ее отца и брата.

Узнав от Фернандо, что тот должен отправиться к отцу, чтобы освободить его и при поддержке своих приверженцев вернуть на трон, она тоже хочет спуститься в подземелье, чтобы обнять отца-мученика. Бьянка и Фернандо приходят в камеру, где закован в цепи герцог Карло. Тот узнает детей. Вступив в схватку с солдатами Филиппо, они освобождают его, а сторонники Фернандо тем временем поднимают жителей Агридженто на борьбу с узурпатором, и тот оказывается в руках победившего народа.

Таков сюжет либретто, который Беллини собирался положить на музыку со всем усердием, на какое был способен, ибо знал, что от успеха оперы зависит все его будущее. Премьера «Бьянки» должна была состояться не только в самом большом театре королевства, но и на торжественном вечере, где будут присутствовать вся королевская семья, весь двор и весь аристократический Неаполь — публика самая влиятельная, которая может обеспечить начинающему композитору прочное положение.

Нужно было немедленно приниматься за работу. Должно быть, именно поэтому Беллини уехал из Катании, пробыв там только неделю, ошеломив близких и друзей всеми этими новостями, а самое главное — поразив своим внезапным появлением и удивив тем, что оказался таким же, как прежде, добрым и славным, но уже уверенным в себе, волевым человеком, еще более, чем всегда, жаждущим успеха.

Была и другая причина, подогревавшая самолюбие Беллини, — желание выйти победителем из своеобразной дуэли, которая велась между ним и судьей Фумароли. Еще подростком в Катании Винченцо занимался фехтованием с сыновьями аристократов и иногда не без гордости говорил о своих успехах. Однако на этот раз дуэль велась без шпаги или пистолета, велась между отцом, который и слышать не желал о зяте, не имевшем никакого положения в обществе, и влюбленным юношей, все состояние которого — одни лишь звуки, приносившие только аплодисменты, поздравления, обещания — и пока больше ничего, никакой наличности. Этого слишком мало для человека, собирающегося обзаводиться семьей. Судья не мог пойти на такой риск.

Но Беллини твердо верил, что за аплодисментами, поздравлениями и обещаниями придут и звонкие монеты. Вот почему, вернувшись в Неаполь, он принялся работать над «Бьянкой», как пишет Флоримо, «с таким желанием и таким жаром», словно нисколько не сомневался, что одержит победу.

Ему и в самом деле нашлось над чем потрудиться, потому что либретто Джилардони было составлено из каких-то весьма странных стихов, походивших скорее на упражнения в стихосложении и рифмовке, нежели на драму для музыки.