Беллини

XXX «СПУСТЯ ГОД ПОСЛЕ ПОИСТИНЕ БЕСПРОБУДНОГО СНА»

Беллини не написал ни одной ноты с тех пор, как начертал слово «конец» на последней странице партитуры «Беатриче ди Тенда», то есть ровно год. Флоримо не уставал упрекать друга в каждом письме за святотатственную трату времени и неизменно жаловался общим друзьям, прося их еще и еще раз напомнить Винченцо об этом. Последним, кто привез Беллини сожаление Флоримо, был некий Гревиль, который пересказал композитору все, что говорилось о его лености.

Музыкант выслушал упреки друзей и выразил искреннее раскаяние. «Дорогие мои, вы правы, — писал он, — и я признáюсь, что испытываю величайшее сожаление о потерянном времени…» Он просит посочувствовать ему, ибо утраченное время он отдал своей молодости и славе, которые вынудили его развлекаться как в Лондоне, так и в Париже.

Только сейчас, вновь погрузившись в работу, он понял, какой вред принесла ему эта расточительность. «С великим трудом снова привыкаю к чтению музыки, заставляю себя написать несколько нот после целого года поистине беспробудного сна». Ему не остается ничего другого, как наверстать упущенное, немедля принявшись за сочинение. «Не будем больше говорить об ошибках, — просит он, — ведь я стараюсь исправить их, серьезно и прилежно занимаюсь».

Единственное, что омрачало радость возвращения к сочинению музыки, было сотрудничество с Пеполи, которое не совсем устраивало его с точки зрения поэтической, во всяком случае было настолько незавидным, что серьезно беспокоило музыканта. И потому он невольно вспомнил о Романи. Гнев остыл, причины возмущения позабылись: осталось лишь желание, как и прежде, вернуться к столь испытанному и плодотворному сотрудничеству. Его влекла не только любовь к давнему другу, но и необходимость возобновить старый союз.

Желая прощупать почву, Беллини попросил некоего Бордезе, общего с Романи друга, постараться, когда тот окажется в Милане, выяснить, как отнесется поэт к возобновлению прежних отношений с музыкантом.

Этот разговор состоялся месяц назад, и теперь Беллини ожидал возвращения Бордезе, который должен был привезти ответ поэта. «Постараюсь помириться с ним, — признается он Флоримо, — мне самому это крайне необходимо. Если я захочу написать еще оперу для Италии, никто, кроме него, не сможет устроить меня». Поэтому он намерен — не слишком унижаясь — если поэт пойдет навстречу, сделать все возможное для примирения с тем, кому музыкант писал когда-то: «Вся моя слава неотделима от твоей».

Бордезе вернулся в Париж с благоприятным ответом от Романи. Поэт передал письмо с согласием на предварительный разговор с музыкантом. В нем, конечно, было в тысячный раз повторено все, в чем он считал виновным Беллини: и в кровной обиде из-за вызова в миланскую полицию, и в задержке с постановкой «Беатриче» (Романи публично говорил, что композитор — единственный виновник в этом).

Но среди обвинений, возражений и заново вытащенных на свет сплетен уже через год Беллини прочел и такие слова: «Я никогда не переставал любить его, так как понимаю, что вина была не только его, что его подстрекали неразумные друзья, что его ввели в заблуждение люди, которым хотелось разлучить нас». Благородной душе Беллини достаточно было одного этого признания, чтобы перечеркнуть все остальное; и, не прибегая больше к посредничеству Бордезе, он послал письмо прямо поэту и сделал это быстро, не думая о том, компрометирует себя или пет.

Письмо датировано 29 мая. «С тех пор, как синьор Бордезе рассказал мне о разговоре с тобой в Милане, — начинает Беллини, сразу же переходя на дружеское «ты», как в прежние времена, — и после твоего письма, адресованного ему, которое было передано мне в открытом виде синьором Балоккини, я вижу, что чувства твои ко мне не угасли, как и мои к тебе. Поскольку синьор Бордезе находится в настоящий момент в Лондоне, я не смог удержать порыв своей души и, не думая о том, насколько это удобно с моей стороны, сам решил ответить тебе, чтобы в свою очередь излить свои упреки тебе, в ответ на твои мне».

Но мы уже знаем, как Беллини отвел душу: это была самозащита, разрушившая все обвинения — одно за другим — какие выставлял против него Романи в своей статье, опубликованной в «Гадзетта ди Венеция». Это было излияние, в котором больше печали, чем огорчения, больше кротости, чем гнева, больше нежности, чем злобы. Короче, это были слова, которые Беллини сказал бы — со слезами в голосе — самому Романи, если б мог встретиться с поэтом сразу после появления той «кровавой статьи», обрушившейся на него.

«Но опустим занавес над всем, что произошло. И если ты меня еще любишь, попробуем исправить, к нашему общему достоинству, содеянное зло и воспылаем снова друг к другу прежней любовью: чуть не угасшей, но все-таки не умершей, несмотря на наше изрядное недовольство друг другом, которое многих порадовало. Станем еще большими друзьями, чем были прежде, и будем достойны друг друга».

Между тем возникла одна небольшая деталь, так сказать, протокольного характера, которую нужно было согласовать: сообщать ли об их примирении, как громогласно было оповещено об их взаимных обвинениях, или достаточно простого заявления для прессы, в котором говорилось бы, что благодаря стараниям друзей Романи и Беллини вновь сблизились и начали сотрудничать. Оба считают непроизнесенными «все те обидные выражения, какие приписывались им в статьях по этому поводу и т. д. и т. д…». Такова была официальная формула, принятая во Франции, если противники хотели избежать дуэли.

Но «мы же не собираемся драться на дуэли, а хотим обняться, — заключает Беллини, — и соединиться в нежной дружбе, поэтому посоветуйся со своим сердцем, как я со своим, и прими мудрое решение». И, порекомендовав другу обратиться к своему сердцу, ибо оно безошибочный советчик в подобных случаях, музыкант заканчивает трогательное послание приветствием: «Прощай, мой дорогой Романи. Если не ответишь мне, это будет последний привет, который шлет тебе твой Беллини».

Ответ на это письмо заставил себя ждать четыре месяца, но Беллини, отправив его, почувствовал, что снял с души груз и отдался работе с воодушевлением, какое бывало у него в лучшие времена жизни, тем более что Пеполи понял, наконец, какие стихи нужны Беллини, и прислал дуэт, который вполне удовлетворил музыканта.

С первыми жаркими летними днями у Беллини вновь обострился гастрит (болезнь четырехлетней давности, от которой он не избавился, так как не соблюдал предписания врачей). И на этот раз он не обращал на него внимания, продолжал работать над оперой, написав к 14 июня четыре номера. Тогда же он вел оживленную переписку с Флоримо, Сантоканале, Лампери, Рикорди и Лапари и с новой антрепризой театра Сан-Карло, с которой еще с февраля продолжал бесконечные переговоры. Они будут тянуться целый год, и в свое время мы о них поговорим подробно.

14 июля первый акт оперы, состоящий из трех сцен, был почти закончен. Осталось сочинить только финал, который уже был обдуман. Беллини собирался написать всю оперу за «пятьдесят дней, во всяком случае сделаю все возможное для этого», — заверял он. У него было взято обязательство перед самим собой: закончить оперу как можно скорее. Это входило в план самозащиты. Он хотел показать, что сумел поработать так, как никто и представить себе не мог бы. И первым должен был оценить это Россини, именно он.

Великий маэстро в начале лета уехал из Парижа в Италию и собирался вернуться в сентябре. И все же Беллини, хоть и обязан был по контракту вручить оперу 30 октября, к приезду Россини непременно покажет ему уже законченную работу: «Вернувшись, Россини найдет готовую партитуру «Пуритан», — обещает он, — гораздо раньше того времени, когда я обязан вручить ее…» Пусть не волнуются Флоримо и Котро, которые не перестают напоминать ему о необходимости быть пунктуальным. Беллини во что бы то пи стало сдержит свое обещание (данное, однако, скорее самому себе, нежели друзьям).

Спустя десять дней первый акт был завершен, включая финал, которым композитор остался доволен, как и распределением голосов в ансамблях («таких пылких и столь подвижных, что я от радости чуть не сошел с ума», — признается сам маэстро). Удовлетворен он и центральным Ларго с его широкой мелодией, какую поет безумная Эльвира, пытаясь найти среди гостей своего исчезнувшего жениха, чтобы повести его к алтарю; «Идем скорее в храм, Артур!»

«Ларго великолепно, — уточняет Беллини, — в том же ключе, как в «Сомнамбуле», но мелодия, которой оно начинается, еще красивее». И он настолько уверен в своей правоте, что едва ли не бросает вызов тому, кто был (или он так думал) его врагом: «Ладно, посмотрим, удастся ли посмеяться Россини!» И еще раз обещает, что вручит оперу на месяц раньше назначенного срока, несмотря на то, что очень мучается от необходимости «двигать вперед» Пеполи, которого постоянно нужно исправлять, так как он по-прежнему продолжает в стихах играть словами и придумывать всякие украшения, тормозящие действие.

Единственная новость в этот период (конечно, малоприятная), это падение курса испанских акций, в которые было вложено все состояние Беллини. Акции — из-за революционных событий, вспыхнувших в Испании, — страшно обесценились: на целых пятьдесят процентов.

«Знаешь, я рискую потерять около 15 тысяч франков, вложенных в испанские бумаги, — сообщает он Флоримо. — Но еще не все потеряно, еще есть надежды, тем более что сегодня акции немного поднялись…» Таков еще один горький опыт, который прибавился к другим. Нужно извлечь из него пользу: «Если на этот раз мне повезет, — клянется он, — больше не буду связываться с подобными сделками и с нациями еще более беспросветными, чем иной итальянский поэт».

У него не иссяк юмор даже в столь безнадежной ситуации, что доказывает бескорыстность музыканта. Он вовсе не был таким жадным дельцом, каким хотели бы его видеть некоторые недоброжелатели. «Не думай, что свалившаяся на меня беда слишком тревожит меня, — пишет он Флоримо. — Ты ведь знаешь, люблю ли я деньги». Деньги сами по себе его не прельщают, но, как мы уже убедились, он ценит их за то, что они могут обеспечить жизнь ему и, самое главное, его близким. Потеря сбережений могла огорчить, но не привела бы в отчаяние еще и потому, что главный его капитал остался в неприкосновенности. «Я молод, — заключает он, — здоров, и у меня есть руки, чтобы работать и построить свое будущее». Когда же испанские акции начнут опять подниматься и он сможет постепенно вернуть потерянные деньги, то будет, конечно, доволен, но не станет плясать от радости.

Письмо к Флоримо от 4 августа 1834 года среди других посланий, содержащих подробнейшие описания, настойчивые просьбы, горячие обсуждения условий возможных контрактов и переговоров, отличается тем, что содержит в себе как бы лирическое отступление, которое вклинивается в строгие страницы, рассказывающие о Ларго в только что закопченном финале первого акта.

Это отступление — воспоминание о прошлом, должно быть, возникшее от совпадения памятной даты, а может — просто от лунного света, проникающего сквозь окно: эпизод десятилетней давности, возникший в воображении уставшего от работы музыканта. Наверное, именно усталость вызвала эти минуты печали, а может, это был один из тех моментов, когда Беллини необходимо было с предельной полнотой выразить свои чувства — трудно сказать. Так или иначе, но, обсуждая с Флоримо свои контракты в Италии, очень скромные гонорары, какие получают композиторы, и слишком высокие — певцы, он закончил свои соображения угрозой вообще больше ничего не писать для итальянских театров. А потом вдруг он умолк.

Внезапно, словно взгляд его упал на календарь, он изменил тему разговора. «Этот вечер 4 августа напомнил мне другой вечер, тоже 4 августа…» И он вспоминает Неаполь, виа Толедо… Мимо проезжает коляска, в окошке мелькнуло знакомое лицо… И вот они с Флоримо бегут следом за коляской, пока та не подъезжает к театру Нуово. Флоримо недоволен таким ребячеством. Рассердившись на друга, он уходит, а Беллини следует за теми, кто вышел из коляски, в театр. Это Маддалена Фумароли и ее родители. И хотя с некоторых пор молодой композитор дал себе клятву не ступать ногой в дом сурового судьи, он не мог смириться с отказом и продолжал упрямо надоедать этой семье. На другой день Беллини пришлось выслушать гневную отповедь падре ректора, которому взбешенный судья доложил об оскорбительной смелости музыканта.

Спустя десять лет, вспомнив об этом эпизоде, знаменитый музыкант воскликнет: «О, милые и наивные надежды, время иллюзий, как быстро миновало ты!» Это был вздох сожаления о потерянных годах, который возник в сердце Беллини. Правда, теперь он не чувствует себя несчастным, напротив, он спокоен, потому что любовные страсти не волнуют его душу, и он может отдаться во власть своей оперы, это верно, однако… Он чувствует, что сердце его опустошено, и ему не хватает нежной и преданной любви милой подруги, ее светлой детской улыбки. И отсутствие романтических чувств создает ощущение, будто он не живет, но только существует.

А нежная Маддалена совсем недавно умерла — месяц назад, 14 июня, и Флоримо не сообщил об этом Беллини, конечно, опасаясь нарушить его покой, столь необходимый для работы над оперой. Но в тот вечер, 4 августа, должно быть, душа Маддалены соприкоснулась с сердцем Беллини.

Россини вернулся в Париж в конце августа. В первых числах сентября Беллини явился к нему с визитом, чтобы сообщить, как подвигается сочинение оперы, названной, с согласия Пеполи, «Пуритане», как и знаменитый роман Вальтера Скотта.

За этим внешним поводом для визита скрывались другие, если можно так сказать, стратегические планы — установить первые контакты с тем, кого он считал врагом номер один, и повести постепенную осаду. Если она удастся, то сопротивление будет сокрушено, и Россини превратится в любящего друга и покровителя. Можно полагать, что этот прием у Россини в начале сентября 1834 года стал первой настоящей их встречей, так как все предыдущие были очень короткими и весьма официальными. И должно быть, их было немного, так как катаниец, убежденный в недоброжелательности к нему великого маэстро, избегал видеться с ним.

Однако после этой встречи Беллини был вынужден признать, что Россини не питал к нему злых чувств и не имел против него никакого предубеждения. «Он принял меня очень хорошо, — рассказывает Беллини Флоримо, — и посоветовал не ударить в грязь лицом. Он остался доволен тем, в каком состоянии находится моя опера». Таковы общие впечатления, полученные Беллини после этой встречи. А благоприятное мнение Россини должно было порадовать еще больше.

«Мне говорят, что он хорошо отзывается обо мне», — едва ли не с удивлением отмечает Беллини. Ему передал слова Россини сам Пеполи, с которым великий маэстро говорил о нем. «Он сказал Пеполи, что ему нравится мой открытый характер, он считает, что я глубоко чувствую, что и выражает моя музыка…» Россини лишь подтвердил свои впечатления о Беллини, полученные еще во время той далекой встречи в Милане в августе 1829 года. Но снова услышать все это, спустя пять лет, тогда как он ожидал бог знает какого ледяного отношения или же насмешек за своей спиной, было приятно Беллини, и музыкант подумал: «Похоже, Россини более дружески ко мне расположен, нежели я полагал».

Именно тогда Беллини и перешел в наступление, пустив в ход свою тактику, где искренность и расчет стояли рядом. Оказавшись как-то наедине с Россини, катаниец открыл композитору свое сердце: ему совершенно необходима помощь великого маэстро. «Я попросил его давать мне советы, как брат брату, и полюбить меня. — Но я люблю тебя, — ответил он мне. — Это верно, вы любите, но нужно больше любить меня, — добавил я. Он засмеялся и обнял меня!»

Так была пробита первая брешь в осаждаемую крепость. Однако катаниец не впал в эйфорию от начального успеха, он предпочел быть по-прежнему настороже: «Посмотрим, как сложатся обстоятельства дальше, — решил он, — тогда я пойму, говорит ли он правду или нет». План выполнялся прекрасно: на всех участках фронта отмечались одни успехи.

Этот сентябрь вернул солнце в жизнь Беллини и пробудил в его душе самые радужные надежды. Сочинение «Пуритан» основательно продвинулось вперед. К тому же Пеполи, уже овладевший формой оперного либретто, не тормозил работу и писал стихи, которые музыкант принимал без особых споров.

К похвалам Россини присоединились благожелательные отзывы Карафа, нашедшего «превосходно инструментованными интродукцию и финал» первого акта. Похвалили маэстро и Тамбурини с Лаблашем, приехавшие в Париж в конце месяца. Они были очарованы новой музыкой Беллини и особенно партиями, какие должны были петь. И сам автор был доволен тем, что сочинил и инструментовал. Ему осталось дописать лишь несколько номеров для второго акта, в том числе дуэт басов, который он хотел оставить напоследок.

Но прежде всего Беллини радовало все более искреннее и горячее одобрение Россини, который не скрывал своего удивления и удовлетворения тем, что катаниец почти закончил оперу. Великий маэстро с недоумением повторял, что «ему плохо говорили о Беллини, очень плохо, расписывая его медлительность и нерадивость». Эти опровержения также лили воду на мельницу Беллини, который — задетый за живое — с еще большим, чем когда бы то ни было упрямством, старался закончить оперу в октябре, в соответствии с условием контракта. Однако Россини успокоил его, сказав, что «сроки назначаются ради формальности, а теперь, когда он так далеко продвинулся, можно работать, ни о чем не тревожась…».

Расположение великого маэстро с каждым днем проявлялось все очевидней, все более искренней и душевней. Россини заботился о Беллини с такою лаской, как ни о ком другом из соотечественников. Он действительно полюбил «этого мальчика», как с нежностью называл его. Россини следил за работой Беллини над оперой и был одним из первых слушателей спевки солистов.

Когда приехали в Париж Рубини и Джульетта Гризи, Беллини решил прежде всего дать им послушать молитву пуритан, тема которой поначалу звучит в интродукции к опере, а затем исполняется ансамблем четырех солистов. Певцы и композитор встретились в доме Гризи и сразу же начали репетировать. Все нашли музыку удивительно красивой.

Вдруг в гостиной появился Россини, пришедший навестить Гризи. Лаблаш, воспользовавшись случаем, предложил маэстро послушать молитву, которую певцы и исполнили еще раз. «Россини похвалил меня», — пишет Беллини, и через несколько дней он убедился, что похвала эта была искренней и выражала действительное удовлетворение маэстро, который прежде внушал ему такой страх.

Он столько раз просил Россини познакомиться с его оперой, «чтобы высказать свое мнение». Это тоже был маневр: поухаживать за всемогущим музыкантом и получить от него «золотые советы». Полагая, что только личной просьбы недостаточно, Беллини уговорил одного общего друга узнать мнение Россини, и тот сказал: по фрагментам из «Пуритан», какие слышал (маэстро имел в виду молитву), он убедился, что молодой музыкант сделал большие успехи и подсказывать ему почти нечего.

«Это по-настоящему порадовало меня, — заключает Беллини, — и если я получу поддержку Россини, значит, буду на коне». И он даже лелеет мысль обосноваться в Париже, обзаведясь собственной квартирой, какая была у него в Милане. Она будет, конечно, меньше, как все парижские квартиры, но ее нетрудно обставить. Беллини уже послал синьоре Джудитте Турина просьбу не продавать его миланские вещи, поскольку они могут пригодиться в Париже, как, например, простыни, скатерти, серебро, канделябры. Ему останется приобрести только мебель.

И первым гостем в его новом доме будет друг Флоримо.

В это же самое время пришел наконец столь долго ожидаемый ответ Романи на письмо, отправленное ему четыре месяца назад. Поэт сообщил музыканту в «дружеском» тоне, «что теперь он рад возобновить дружбу, которая никогда не покидала его сердце». Романи был награжден королем Карло Альберто рыцарским крестом, и тот же король поручил ему возглавить «Гадзетта пьемонтезе». Новость эту Беллини воспринял с восторгом.

Однако назначение на пост редактора, сообщал Романи, не позволит ему слишком много заниматься оперными либретто. А если он и захочет сочинить что-то для сцены, то сам будет выбирать композиторов. «Пиши для меня, только для меня, для твоего Беллини!» — очень довольный просит Беллини и заверяет, что готов — если придется сочинять оперы для итальянских театров — отправиться в Турин или в любое другое место, где будет жить поэт, лишь бы находиться рядом с ним, как в былые, счастливые времена.

Финал письма композитора к Романи звучит благородно и торжественно. Он написан человеком, который сумел простить своего обидчика. «Ответь мне поскорее и повторяю — забудь, как забыл и я — наши прежние распри, которых не должно быть. Я никогда не смогу забыть все хорошее, что ты сделал для меня, и славу, которой я обязан тебе. Начнем вместе новую жизнь, более прекрасную и славную… Прощай, мой дорогой друг, и поверь в любовь твоего всегда признательного Беллини».

Завершает письмо короткий постскриптум: «Не дождусь той минуты, когда вновь смогу обнять тебя». Но Феличе Романи и Винченцо Беллини не суждено было никогда больше встретиться на этой земле.