Беллини

III ПОСТУПЛЕНИЕ В ПРОСЛАВЛЕННУЮ ШКОЛУ

Распорядившись в 1808 году слить две неаполитанские консерватории «Санта-Мария ди Лорето» и «Пьета деи Туркини», король Обеих Сицилий Жозеф Бонапарт определил и место для нового учебного заведения, которое он пожелал назвать Королевским музыкальным колледжем, — монастырь Сан-Себастиано. И Колледж принял имя святого.

Монастырь занимал обширное здание. Самое высокое крыло его было трехэтажным, и на каждом из этажей размещалась определенная группа учеников: на первом — старшие, на втором — средние, на третьем — младшие. Учебные классы находились в другом крыле. В центре здания, как бы соединяя обе его части на уровне второго этажа, была капелла. В старых консерваториях прежде учились, как правило, подкидыши или дети бедняков, которых сюда брали из милости и обучали музыке, чтобы дать профессию. Теперь же принимали детей только после строгого отбора в зависимости от музыкальных способностей. Обучение в Колледже было платным, и лишь самые одаренные — и то по особому конкурсу — получали право учиться бесплатно. Занятия велись круглый год. С 1817 года директором Колледжа был Джованни Карафа, герцог Нойя, устроитель королевских спектаклей и зрелищ. Прибыв в Неаполь, Беллини сразу же представился ему и вручил письмо герцога Саммартино. Но директор никого не мог принять в Колледж без согласия художественного руководителя, а им был Никола Дзингарелли[9], известный как своим трудным характером, так и музыкальными успехами.

Дзингарелли было уже 67 лет, но молодой Беллини увидел перед собой человека, прямого, как шпага, крепкого, словно дуб. Из-под сдвинутых бровей на него пронзительно смотрели колючие глаза. Это был цербер — никто не знал, как подойти к нему, как заставить его хотя бы чуть-чуть раздвинуть брови, смягчить твердый взгляд.

За строгий и неподкупный нрав его уважал сам бурбонский король, его любили те из учеников, кому удавалось понять маэстро. Потому что, если вникнуть, за внешней суровостью можно было обнаружить сердце художника, отцовское сердце, любящее воспитанников. Но сам Дзингарелли всегда старался скрывать эти чувства, считая их слабостью.

Дзингарелли сопровождали двое мужчин. Один из них — высокий старик с лицом цвета слоновой кости и белоснежными волосами, с задумчивым взглядом, мягкой и доброй улыбкой. Это был Джакомо Тритто[10], знаменитый контрапунктист, ученик Контумаччи, о котором Винченцо рассказывал дед в Катании. Другой человек был тоже преклонных лет, однако с румянцем на щеках, добродушный и веселый, и его жизнерадостный смех еще больше располагал к нему и вызывал доверие. Это был Джованни Фурно. Винченцо Беллини скромно опустил голову перед этими тремя светочами прославленной школы и вручил им свои сочинения, написанные в Катании, чтобы те могли судить о нем.

Решения пришлось ждать долго. Сколько точно, неизвестно, но каждый час казался нетерпеливому Беллини годом. Он очень рассчитывал на свои сочинения. Был убежден, что они не только распахнут перед ним двери знаменитой неаполитанской школы, но его обязательно примут, и не в первый класс, а в продвинутый. Наконец стало известно решение — спокойное, точное, безоговорочное. Молодой катаниец обладает талантом, это несомненно, но он должен пройти учебу с самого начала.

В первое мгновение это решение было для Беллини подобно холодному душу. Но вскоре он убедился, что оно справедливо. Молодой человек учился у деда, который передал ему знания, приобретенные в этом же Колледже полвека назад, и старик не учитывал (да и как он мог это сделать?) всего нового, что появилось за то время в технике композиции.

В сочинениях, которые Беллини привез с собой из Катании, речь юноши была выражена словами, взятыми из лексикона старца. Поэтому необходимо было обрести иную форму, изучить новое направление в музыкальной науке и прежде всего в гармонии, а затем и в контрапункте. Молодой катаниец обнаруживает умение владеть мелодией, значит, можно не сомневаться, что он быстро освоит все новое, чего ему не хватает.

На этих условиях он был принят в Королевский музыкальный колледж — с оплатой за обучение — и определен в отделение старших, которым руководил Джованни Фурно, а маэстрино (маленьким учителем), иными словами — репетитором, ему назначили Карло Конти[11], лучшего ученика школы. О том, что Беллини был доволен своим положением, он сам сообщил в письме, которое отправил дяде Гуеррера в Мессину и которое начиналось словами: «Мои желания удовлетворены полностью».

Беллини написал это письмо после того, как пробыл в Колледже уже более месяца и, конечно, уже освоился с повой жизнью, совсем не похожей на прежнюю. Теперь его день был расписан по часам и минутам, и расписание это соблюдалось строго.

Винченцо никогда прежде не был ни в каком Колледже, а тут внезапно оказался в необычной обстановке уже восемнадцатилетним юношей, с устоявшимися привычками. Не исключено, что ему поначалу было трудно, но, видимо, он быстро приспособился ко всему новому ради достижения своей цели. К тому же можно предположить, что жизнь в непривычной среде имела и свои привлекательные стороны, тем более что его окружало теперь столько сверстников.

Среди самых близких его товарищей был Франческо Флоримо[12]. Родом из Калабрии, он тоже говорил на сицилийском диалекте. Наверное, поначалу именно это и привлекало к нему Винченцо. Как хорошо встретить вдали от дома человека, с которым можно поговорить на родном наречии!

Беллини был на год моложе Флоримо, но тот выглядел гораздо взрослее. Катаниец был, несмотря на высокий рост, более непосредственным и ребячливым, нежели серьезный калабриец. Один — сама живость и пылкость, другой — само спокойствие и рассудительность. Речь одного была взволнованной, экспансивной, другой говорил сентенциями. Короче, это были сердце и ум, нашедшие общий язык не только в прямом смысле слова, хотя, как это обычно бывает в подобной ситуации, они не всегда понимали друг друга.

Флоримо был для Беллини путеводителем по Королевскому музыкальному колледжу, своего рода ходячей энциклопедией. Каждый человек со своим характером, история здания, любое событие были запечатлены в железной памяти Флоримо, словно в огромном фолианте, содержащем сведения не только о настоящем, но и о прошлом Колледжа, о всех его преподавателях и учениках.

Самой важной фигурой после Дзингарелли считался в Колледже, несомненно, падре ректор, на которого по статусу была возложена забота не только о душе воспитанников, но прежде всего о соблюдении дисциплины. Ему помогали в этом его заместитель и шесть «префектов порядка» — по два на каждое отделение — тоже священники, проживавшие в Колледже.

Дон Дженнаро Ламбиазе был ректором, можно сказать sui generis[13] — всего в нем было в избытке: телосложение крупное, голос могучий, слова извергались изо рта, словно лава. Но, по существу, он был человеком добрым, как и все «вулканические» натуры. Один недостаток у него имелся — политический. Он был легитимистом, что по тем временам означало — фанатическим приверженцем Бурбонов. Именно за это он и поплатился в период военной оккупации Юга Италии французами. Его отстранили от должности ректора консерватории «Пьетá деи Туркини» и отправили в государственную тюрьму «с кандалами на ногах». После реставрации монархии дона Дженнаро Ламбиазе с почетом возвратили на его место ректора уже в новом Колледже, объединившем две неаполитанские консерватории. И первый официальный визит Беллини следовало нанести именно ректору, причем он скоро будет иметь случай убедиться, как много значит его покровительство.

Винченцо подружился с талантливыми воспитанниками Колледжа — Николой Форназини из Бари, Франческо Стабиле из Потенцы и братьями Риччи — Луиджи[14] и Федерико[15], неаполитанцами. Братья, особенно Луиджи, были живыми, озорными, точь-в-точь — уличные мальчишки.

Из недавних выпускников Колледжа с особым восхищением говорили о Франческо Саверио Меркаданте[16] из Апулии, чья первая опера «Апофеоз Геракла» была поставлена в театре Сан-Карло как раз в январе этого, 1819 года, а теперь, еще не покинув Колледж, молодой композитор работал над другой оперой, для театра Нуово. На Меркаданте возлагали большие надежды.

Винченцо с уважением, даже с восхищением смотрел на товарищей, которые ушли намного вперед в освоении музыкальной науки, и к этим чувствам примешивалась также некоторая горечь. Если бы он, начавший писать музыку в пять лет, мог в свое время пройти регулярный курс или попал в Неаполь намного раньше, то уже заканчивал бы обучение. Но нужно было подавить досаду и бороться — иными словами, заниматься как можно упорнее, чтобы побыстрее нагнать упущенное время. И он был рад, что в наставнике Джованни Фурно нашел «своего маэстро», чутко и тактично подошедшего к нему, и был благодарен ему за это.

Репетитор Винченцо Карло Конти также заботливо отнесся к новому ученику. И самое главное, он почувствовал, что перед ним исключительно музыкальная натура, правда, действующая скорее по инстинкту, нежели по науке. Конти понял, что этот ученик способен быстро усвоить все необходимое, а главное, горит желанием сделать это как можно лучше. Упорство в достижении цели буквально пригвождало его к столу в урочное и неурочное время.

Беллини тоже полюбил своего «маэстрино» не только за его обширные знания, но и за удивительно тонкое, можно сказать, изысканное чувство такта, которое никогда не позволяло тому выказывать свое превосходство, что могло бы унизить обучаемого им товарища. И Винченцо был настолько признателен Конти за его благородство, что позднее, встречаясь с ним, называл его не иначе как «мой дорогой маэстро».

1820 год Беллини встретил облаченным в форму Колледжа — длинный сюртук из светло-голубого сукна, с черными шелковыми нашивками. В нем молодой катаниец выглядел стройным и изящным юношей.

В январе 1820 года был проведен годичный экзамен, которого все ждали со страхом: он должен был решить судьбу каждого из учеников — кто из них будет оставлен в Колледже, а кого отчислят. Это был строгий экзамен, где оценивались результаты учебы воспитанников младших классов. Беллини тоже предстал перед комиссией, в которую входили не только преподаватели Колледжа, но и музыканты, «пользовавшиеся глубочайшим уважением в городе», специально приглашенные на экзамен. Испытание Винченцо выдержал блестяще и в качестве вознаграждения за успехи получил право продолжать учебу бесплатно. Это была первая победа Беллини. И хорошая новость, какую он мог сообщить родным: те самые 36 унций, что он получал ежегодно от муниципалитета Катании, могут теперь помочь семье.

Пока у Винченцо оставались деньги, он решил тотчас же приобрести инструмент. Неважно, купит ли он клавесин или небольшое пианино, главное, инструмент будет принадлежать только ему, и он сможет, поставив его в отдельной комнате, в полном одиночестве «отводить душу». Работать в постоянном окружении других учеников ему не доставляло никакого удовольствия. В его душе жило нечто такое, что он не в силах был держать в себе, — какой-то таинственный голос, который не переставал напевать ему одну мелодию за другой.

Теперь его размеренная жизнь в Колледже иногда прерывалась небольшими развлечениями вместе с Флоримо. Чаще всего молодые люди посещали неаполитанскую семью Андреана, многочисленных членов которой Беллини охотно упомянет потом в письмах из Милана. Это была патриархальная семья, где юноши, должно быть, находили теплую, спокойную и сердечную обстановку, напоминавшую им родной дом.