Беллини

V ЛЮБОВЬ, РОЖДЕННАЯ МУЗЫКОЙ

В конце этого же 1822 года с Беллини произошло то, что случается со всеми молодыми людьми в двадцать лет, особенно если из-за учебы они оказываются вдали от семьи, — он влюбился в дочь одного из тех синьоров, дом которого посещал раз в неделю вместе с некоторыми друзьями, собиравшимися там у рояля послушать музыку. Хозяин дома был судьей. Он любил искусство и привил эту любовь своей дочери. В двадцать лет она хорошо играла на фортепиано, пела, писала стихи и рисовала.

Если верить другому биографу Беллини Скерилло, то познакомиться с ней Беллини помог театральный бинокль. Поначалу на расстоянии. Винченцо часто бывал в доме одного своего друга в переулке Баньяра, а девушка жила напротив. Она выходила на балкон и, видимо, занималась тем, что предписывала в ту пору романтическая мода, которой не пренебрегал даже Стендаль, — кормила птиц и поливала цветы. «Молодая и красивая», она все более интересовала Беллини, и ему захотелось получше рассмотреть ее. Вот тут-то и появился небольшой бинокль, который и помог это сделать.

Сейчас трудно сказать, насколько она была хороша собой — не сохранилось ни одного ее изображения, а известный рисунок — это лишь копия, сделанная по памяти с предполагаемого портрета, но Беллини — надо ли говорить это! — она показалась ангелом, И поскольку ангел этот находился на земле и проживал в двух шагах от Музыкального колледжа, молодой человек сделал все возможное, чтобы приблизиться к нему. Как считает Скерилло, видимо, Флоримо представил Беллини родителям девушки (но почему он не догадался сделать это раньше?) и, судя по всему, это произошло во время усердных приготовлений к рождественским праздникам. Приезжий юноша, конечно, был принят в доме со всей сердечностью, с какой неаполитанцы относятся к человеку, вынужденному оставаться в дни праздника вдали от своих близких.

Это был словно coup de foudre[21]. Любовь вспыхнула с первого взгляда. Завоевать расположение родителей девушки помогли музыка и пение, а также живой характер молодого катанийца и его прекрасные манеры. И теперь, когда дверь в этот дом была для него открыта, нужно было найти способ, чтобы так было всегда.

Случай представился сразу же. В разговорах с хозяевами дома Винченцо нашел повод горячо отозваться о высокой культуре главы семьи, похвалить ангельскую доброту матери и превознести сразу все добродетели барышни. Ну, да — рисует она, как Рафаэль, стихи слагает, как Сафо, играет божественно, поет, как соловей. Только… только вот… петь она могла бы еще лучше, если б подправить небольшой, совсем небольшой недостаток в постановке голоса и эмиссии звука. Это, разумеется, вовсе не ее вина, просто не было до сих пор хорошего учителя, и никто не позаботился удалить эти крохотные пятнышки… Если бы барышня пожелала — ну, и конечно, только в том случае, если судья и его супруга не будут иметь ничего против — он мог бы предложить свои услуги, поскольку развирается в вокале, и недостатки быстро исчезнут. Двух-трех уроков в неделю было бы достаточно.

Надо полагать, что разговор этот Беллини вел легко, непринужденно, с самым невинным видом, со своими изысканными манерами, способными очаровать кого угодно, потому что строгие родители девушки с улыбкой выразили свое согласие. Так юный влюбленный учитель пения сумел стать желанным гостем в доме Фумароли и осуществить мечту — свою и Маддалены.

Знакомство с Маддаленой Фумароли не должно было, конечно, сказаться на занятиях музыкой в Колледже и как-то изменить жизнь Винченцо. Если темп ее не стал более напряженным, как можно предположить, то уж, несомненно, не ослабел, особенно в творчестве — в активном сочинении инструментальной и вокальной музыки. Можно даже предположить, что знаменитая ария «Нежный образ моей Филли» была написана вскоре после знакомства с Маддаленой, которая сама предложила ему стихи своего учителя словесности поэта дона Джулио Дженоино.

Известно также, что именно в это время Беллини под руководством Дзингарелли не только делал большие успехи в технике композиции, но и расширял круг своих музыкальных знакомств. Верный принципу принимать все «настоящее и прекрасное», в какой бы стране оно ни родилось, знаменитый маэстро открыл двери своего класса крупнейшим иностранным классикам. И Беллини смог познакомиться с сочинениями величайших гениев музыки.

«Среди иностранных композиторов, — рассказывает Флоримо, — прежде всего внимание Винченцо привлекли и заняли большое место в его занятиях Гайдн и Моцарт. Из выдающихся неаполитанских маэстро он больше всего ценил Йоммелли[22] и мелодичного Паизиелло[23], но Перголези[24] был самым любимым его композитором, настолько любимым, что он вскоре выучил наизусть все оперы маэстро».

Предпочтение, которое Беллини отдавал произведениям Перголези, не нуждается в объяснении — слишком велика была их близость — та же утонченность чувств, тот же характер. Но самое интересное — это проявленное Беллини сильнейшее желание по-своему выразить то, что он находил в музыке Перголези.

«Какой силы достигали его чувства, когда он слушал Перголези, — продолжает Флоримо, — я понял однажды, когда, войдя к нему в комнату, увидел, что он играет на клавесине, а глаза его полны слез. Весьма удивленный, я спросил, почему он плачет. «Ну как же не плакать, — ответил он, — как не плакать, слушая эту бесподобную музыку, эту высшую поэму скорби?!» Он проигрывал «Стабат». «Как я был бы счастлив, — продолжал Беллини, — если б мне удалось написать нежную и волнующую мелодию, которая хоть немного походила бы на одну из этих!» И с чувством, идущим от самого сердца, произнес: «Я так хочу этого, что, сочинив такую музыку, был бы рад умереть хоть совсем молодым, как бедный Перголези».

Вспоминая этот эпизод примерно через полвека, Флоримо добавляет: «Кто мог предположить тогда, что роковым словам этим суждено сбыться?..» А теперь даже можно подумать, будто в ту минуту Винченцо Беллини произносил торжественный обет.

1824 год начался с хорошего предзнаменования: годичный экзамен Беллини выдержал, получив звание «лучшего маэстрино среди учащихся». Это куда значительней, чем просто «лучший ученик Музыкального колледжа». Попечению Беллини была вверена теперь группа воспитанников, и обязанность обучать их добавилась к занятиям композицией, а они требовали все больше творческих усилий: чтобы оправдать звание лучшего маэстрино, нужно быть и первым учеником. Зато благодаря новому положению ему была выделена отдельная комнатка, в которую он перенес свои вещи, книги и небольшое фортепиано из желтого дерева, купленное в этом году. Кроме того, Беллини должен был теперь два раза в неделю — в четверг и в воскресенье — посещать театр, чтобы быть в курсе музыкальной жизни Неаполя, знакомясь с операми, прежде всего новыми, какие появлялись в театре Нуово, Фондо или же в Сан-Карло, где ставились самые грандиозные спектакли.

В зимний сезон 1824 года в Сан-Карло была показана «Семирамида» — новая опера Россини, прошедшая недавно в венецианском театре Ла Фениче. Ее появлению в Неаполе предшествовала громкая слава. Беллини послушал эту оперу и «заболел» ею. Он был убит, сражен, раздавлен. Флоримо и другие товарищи по Колледжу заметили, что, возвращаясь из театра, он всю дорогу до площади Меркателло мрачно о чем-то думал, всю виа Толедо шел не произнося ни слова. Он словно отсутствовал и не слышал, что говорят товарищи, которые с восторгом обсуждали оперу и отдельные ее сцены. У Порт-Альба разговор, должно быть, стал еще более оживленным, а может, услышав обращенный к нему вопрос, Беллини остановился и печально произнес: «Ну разве можно теперь написать что-либо более прекрасное, чем музыка Россини?!» Опера прославленного маэстро подействовала на него словно холодный душ. Уныние Беллини передалось всем его молодым спутникам, и они умолкли, будто подавленные тяжестью справедливого приговора.

Позднее в мемуарах Флоримо заметит: «Конечно, в тот вечер никто из нас и представить себе не мог, что опечаленный юноша, расстроивший к тому же и всех нас, станет со временем великим композитором и в его честь будет возведен театр, названный его именем, причем как раз на том самом месте, где он остановился тогда, высказав сомнение в своем даровании и восхищение великим Россини».

Никто, разумеется, и представить себе не мог такого, даже Беллини. Но в тот вечер очарование динамичной, сверкающей музыки Россини было поистине неодолимым. В Колледже она пленила всех без исключения. Никто не смог устоять. Даже Меркаданте и Конти. Нет ничего удивительного в том, что под россиниевские чары подпал и Беллини.

Однако Дзингарелли, хоть он и был просвещенным реформатором неаполитанской школы, все еще связанной вековыми традициями, не желал допускать в Колледж эту «новинку». Его резких упреков не избежал никто из учеников. Даже Беллини, который в ту пору, как говорит Флоримо, «пытался в чем-то освободиться от строгих школьных правил». Это утверждение может навести на мысль, будто он не собирался стать реформатором техники композиции в ее чистом виде, а лишь пытался придать иную выразительность словам, поющимся на музыку, мелодической линии какой-либо фразы.

Ничто не мешает предположить, что эти попытки Беллини отразили или же, наоборот, замаскировали какие-то типичные россиниевские приемы, которые он перенял (впрочем, влияние Россини на музыку Беллини будет заметно даже в опере «Пират»). Нет ничего плохого в том, что музыкант-ученик избирает себе какой-то образец для подражания. Но, к сожалению, Дзингарелли, должно быть, догадался, какого происхождения эта «новизна» в работах ученика, и в резкой форме выразил ему свое неудовольствие. Беллини решительно защищал свою «ошибку». И тогда вспыхнула молния и грянул гром. «Вы, вообразивший себя реформатором, вы не рождены для музыки…» — решительно заявил молодому человеку Дзингарелли. Он был убежден, что и Россини, и его юный подражатель получили по заслугам. «Сказано резко и лаконично», — спешит дать оценку этим словам Флоримо. Беллини же показалось, будто его ударили хлыстом прямо по лицу, и от боли, от стыда он горько разрыдался в тиши своей комнатки.

Только позднее смог он понять, что этим жестоким упреком учитель вовсе не хотел «унизить его и лишить мужества», а только попытался «встряхнуть», уязвить его самолюбие и заставить прислушаться к своим советам. Но жестокие слова Дзингарелли Беллини никогда не забудет и напомнит о них своему бывшему учителю, когда возвратится в Неаполь уже знаменитым композитором. Тогда-то он и даст ему достойный ответ.

Упрек, однако, был полезен, судя по реакции, которую он пробудил в душе Беллини. Он оказался толчком, вызвавшим у него желание оставаться самим собой или по крайней мере вложить в свои сочинения все лучшее, что было в его душе. Можно чтить Россини, преклоняться перед ним, но не следует подражать ему. Более того, надо избавляться от его чар и постоянно искать в себе самом волнение, рождающее собственную музыку.

Нужно искать, а значит, много работать, и не пугаться, не впадать в уныние. К чему-то конкретному он, конечно, со временем придет. «Подхлестываемый жаждой славы, которая с каждым днем разгоралась в нем все сильнее, он удвоил свои усилия», — рассказывает Флоримо, бывший свидетелем «бунта» Беллини. И в результате этой напряженной творческой работы — продуманной и целеустремленной — что тоже было реакцией на упрек Дзингарелли, родились многие его произведения для голоса и отдельных инструментов, для маленького и большого оркестра. Среди них две симфонии, Вторая месса, псалом «Dixit», «Magnificat», «Credo», «Те Deum» и кантата «Ismene», написанная к свадьбе кого-то из друзей. Некоторые фрагменты рукописей этих произведений хранятся в библиотеке Сан-Пьетро в Майелле и в Музее Беллини, а свадебная кантата утеряна, и до сих пор так и не удалось выяснить, кому же она предназначалась.

В этом же году судьба отравила личную жизнь Беллини каплей горечи, грубо прервав идиллию, которую он тайно переживал с Маддаленой.

Молодые люди, отрешившись от всего на свете, обитали в своем собственном мире музыки, стихов, улыбок и молчаливых взглядов. Но со стороны нетрудно было догадаться, какова истинная цель уроков пения, которые маэстрино несколько раз в неделю давал дочери судьи. Злые языки, заботясь о приличии… Короче, дон Саверио и донна Теодора Фумароли вскоре поняли, что окружали «уважением, вниманием и заботой» мальчишку, который злоупотребил их сердечным гостеприимством.

Возможно, родители Маддалены тоже полагали, что любовь, рожденная под крылом музыки и поэзии, — одно из самых чистых чувств, ниспосланных богом. Но, видимо, недовольство их было сильнее снисходительности. Ну а разного рода «со стороны виднее» и «что скажут люди» довершили остальное. Должно быть, из этих соображений дон Саверио и донна Теодора приняли «твердое и непреклонное решение просить Беллини прекратить уроки, реже являться с визитами и наконец навсегда покинуть их дом…». Это выяснение отношений происходило, конечно, не в присутствии синьорины, которую ожидал свой особый разговор наедине с родителями.

В ответ на строгое предупреждение супругов Фумароли пролились целые потоки слез, рыдали оба — и барышня и маэстрино. «Вряд ли когда было выплакано столько слез, таких искренних и таких горячих, — пишет Флоримо, бывший свидетелем того, как хлынул один из этих потоков, — вряд ли когда, — продолжает он, — человеческое сердце было так жестоко разорвано на куски». Нетрудно представить, как глубоко были потрясены Винченцо и Маддалена словами судьи, который, закрыв глаза на то, что он отец, и в своем доме тоже сделался судьей, привыкшим с высоты своего судейского кресла каждый день выносить приговоры преступникам. Он не сумел оценить всю силу целомудренной любви молодых людей, которые, возможно, были созданы друг для друга.

В ответ на слезы дочери он, конечно, строго провозгласил, что сделал это «для ее же пользы». Но на самом деле он убил ее. А Беллини… «Ему пришлось склонить голову и повиноваться…» — пишет Флоримо. И действительно, что еще ему оставалось делать. Во всяком случае, в тот момент.

Когда прошли первые дни отчаяния, молодой катаниец принялся готовить отпор. Прежде всего, он сумел восстановить связь с Маддаленой, запертой в доме под строгим надзором. Как же пригодился, наверно, в эти дни тот самый бинокль, который помог Беллини рассмотреть девушку! Кроме того, он наладил нелегальную почтовую службу, чтобы ежедневно обмениваться с ней хотя бы письмами. Но самое главное — он начал готовить наступление, разработав «гениальный план», который, несомненно, сломит упрямое сопротивление судьи. В союзники он возьмет оперное либретто, и на него напишет музыку — отчетную работу к окончанию Колледжа. Он сочинит оперу, в которую вложит всю свою душу, и уверен, она будет иметь такой громкий успех, что его имя окажется на устах у всего Неаполя, вызовет «фурор», «безумие», как было принято говорить тогда, и сразу же принесет ему славу и популярность, перед которыми снова откроются двери дома Фумароли, теперь уже распахнутся обе их створки. И тогда прежний маэстрино, ставший прославленным маэстро, сможет с полным правом просить руки барышни Маддалены у ее строгого отца, и тот поспешит дать согласие, даже не сумев скрыть гордости и волнения.

Таким в переводе на житейский язык был план Беллини, как о нем повествует Флоримо, который, конечно, был посвящен в его намерения. Винченцо жил этими наивными и простодушными мечтами. «Надо ли пояснять, — замечает Флоримо, — с каким пылом работал мой друг…». Видимо, находясь в таком возбуждении, он без долгих размышлений и выбрал либретто — некую стихотворную стряпню, которую захотел положить на музыку.