Беллини

XVII «КАПУЛЕТИ И МОНТЕККИ», ПОСВЯЩЕННЫЕ КАТАНИЙЦАМ

В театре Ла Фениче полным ходом шли репетиции «Константина в Арле» Персиани, первой из двух непременных новинок, обещанных антрепризой в этом сезоне. Вечером 26 декабря опера должна была открыть карнавальный сезон 1829/30 года.

Беллини не очень-то интересовался репетициями, но, без сомнения, все же захотел присутствовать на них, чтобы составить представление о вокальных возможностях исполнителей — Джудитты Гризи, Лоренцо Бонфильи и Джулио Пеллегрини, которые были намечены и для «Пирата». Знакомство с их голосами нужно было композитору, чтобы соответственно переделать партии Имоджене, Гуальтьеро и Эрнесто. Работа эта требовала скорее технического мастерства, нежели искусства, поскольку надо было лишь транспонировать одни эпизоды и изменить кое-что в других. Разумеется, Беллини сделал ее очень быстро.

До начала репетиций «Пирата» у него оставалось много времени, и он, оказавшись впервые в незнакомом городе, по обыкновению использовал его на визиты по рекомендательным письмам от миланских друзей. Алессандро Лампери, например, снабдил музыканта запиской к сардинскому генеральному консулу Факканоне. Беллини подружился со многими влиятельными семьями, но ближе всех он сошелся с Перуккини — «милыми старичками», как ласково называл он их, — о которых сохранил самые добрые воспоминания. Их сын Джамбаттиста, композитор-дилетант, стал большим другом Беллини.

Репетиции «Пирата» начались под руководством самого автора в понедельник 28 декабря 1829 года и шли без перерывов сначала с группами оркестра и отдельно с певцами, а потом совместно, и автор не обнаружил ни тени недовольства исполнением. В начале января 1830 года импресарио Ланари — то ли потому, что Пачини не давал о себе знать, то ли потому, что он через кого-то сообщил о нежелании ехать в Венецию — пришлось напомнить Беллини об их тайном уговоре летом, то есть о сочинении новой оперы для наступающего сезона.

Известно, что Беллини сперва благоразумно отказывался, так как слишком уж мало времени — немногим более двух месяцев — оставалось, чтобы кто-то успел написать либретто, и совсем ничего не приходилось на музыку. К тому же нужно было уложиться в самый короткий срок с репетициями и постановкой.

Судя по одному из обнаруженных писем, импресарио удалось — 5 января 1830 года — вырвать у композитора обещание: «если маэстро Пачини откажется от контракта», Беллини возьмется сочинить оперу под названием «Джульетта Капеллио»[54] по либретто Романи, за вознаграждение в 325 золотых наполеондоров (около 8000 лир) «при непременном условии выпустить премьеру за полтора месяца, начиная со дня вручения либретто». Обязательство должно было вступить в силу 14 января, то есть Пачини было предоставлено еще девять дней для окончательного решения вопроса.

Сюжет оперы был выбран 5 января 1830 года, тогда же намечен и план либретто. Надо полагать, что начиная с этого дня между Беллини и Романи (который был в ту пору очень занят в Милане) шла переписка о либретто и сроках приезда поэта в Венецию. А тот, стараясь выгадать время и облегчить себе работу, прислал Беллини первый акт, написанный еще раньше для Ваккаи, но катаниец отверг его, ибо нашел «тривиальным, идеальным олицетворением холодности» и настаивал на необходимости положить на музыку волнующую историю Джульетты и Ромео.

Сюжет ему подсказала, как утверждают, Джудитта Гризи, которая в новой опере хотела иметь не просто главную партию, но и наиболее выигрышную, где можно было бы в самом лучшем свете раскрыть свои вокальные и актерские данные. В трагедии двух несчастных веронских влюбленных роль Ромео, сложную по разнообразию душевных состояний, композиторы в те времена обычно поручали женскому голосу. Нежный возраст героя, полагали они, лучше всего сможет раскрыть светлое меццо-сопрано, а не мужественный тенор.

Возможно, Беллини прислушался к совету Гризи вовсе не для того, чтобы удовлетворить ее тщеславие, а потому, что героям этой трагедии очень хорошо соответствовали исполнительские возможности певцов, какими он располагал: Гризи, Каррадори, Бонфильи и Антольди.

Поручив партию Ромео Джудитте Гризи — безупречной певице и актрисе, — Беллини решил, что Джульетту может спеть сопрано Розальбина Каррадори, которой очень подходила роль наивной, застенчивой девушки, почти девочки. Для тенора Лоренцо Бонфильи (родом из Лукки, преисполнен спеси и претензий, но «колбаса на сцене») — оставалась партия Тебальдо, героя контрастного Ромео. Исполнитель ее, даже если не слишком часто появлялся на сцене, все равно мог показать свои исключительные вокальные данные, находясь при этом на втором плане. Что касается баса Гаэтано Антольди, то ему предназначалась чисто декоративная роль отца, которому достаточно было время от времени речитативом произносить несколько коротких фраз, поэтому не было никакой необходимости давать ему развернутые сольные номера.

Распределение ролей казалось Беллини удачным. Еще и поэтому он непременно хотел перенести на музыкальную сцену бессмертную трагедию, героев которой знал и любил с детства.

Среди многих композиторов, воплотивших в музыке историю двух несчастных веронских влюбленных, был и Никола Дзингарелли, поставивший в 1796 году в Ла Скала оперу «Джульетта и Ромео», признанную тогда шедевром, и впоследствии она возобновлялась еще не раз. Дзингарелли, как известно, был учителем Беллини, причем учителем суровым, ворчливым и зачастую вспыльчивым, доставлявшим немало горьких минут своим ученикам, в том числе и Винченцо, которому, хоть и любил его больше других, однажды сказал, что тот не рожден для музыки.

Этот эпизод получил неожиданное продолжение; правда, целиком выдуманное. Кто-то нафантазировал, будто Беллини после столь жестоких слов, выйдя из класса, поклялся «всем, что только у меня есть святого», если он пробьет себе дорогу в музыке, то непременно напишет оперу на тот самый сюжет, который принес Дзингарелли такую громкую славу. Короче говоря, ученик решил затмить учителя, стремясь одержать победу на том же поприще, где тот с успехом выступал прежде.

Флоримо, будучи очевидцем событий, опровергал эту историю. Он писал об огорчении, которое пережил Беллини от слов учителя, но объяснил и их дальновидный смысл — Дзингарелли якобы хотел задеть самолюбие ученика, что подтолкнуло бы того к успехам, достойным его таланта.

По Беллини никогда не давал такой клятвы, во-первых, потому, что всегда питал глубокое почтение к своему учителю, а также потому, что никогда не стал бы опускаться до подобной низости. Когда же по чисто внешним обстоятельствам, как мы видели, он вынужден был взяться за эту трагедию, то немедля написал Дзингарелли, объяснив, в каком трудном положении оказался. Он просил у него извинения за то, что осмелился обратиться к сюжету, «столь счастливо использованному им».

«Дзингарелли как человек умный, — сообщает Флоримо, — ответил ему (и был так любезен, что показал письмо мне, прежде чем отправить), что нисколько не сердится, более того, советует хорошенько обдумать сюжет, сам по себе очень интересный, так как он предлагает волнующие и очень яркие ситуации, которые как нельзя отвечают характеру проникновенной музыки Беллини».

С другой стороны, очевидно — даже по первоначальному названию, обозначенному в контракте, — что Беллини очень заботился о том, чтобы его сочинение могли отличить от других, созданных на этот же сюжет, то есть от опер Дзингарелли и Ваккаи[55]. Написанная по либретто Феличе Романи опера Ваккаи была поставлена в театре Каноббиана в Милане в 1825 году. И поэт решил воспользоваться сходством сюжета, чтобы поменьше работать над либретто и побольше высвободить времени для Беллини. С этой целью он использовал свое либретто, созданное пять лет назад для Ваккаи, за которое, как утверждают, ему не заплатили. Романи кое-где переделал его, частично обновив и добавив новые стихи и сцены[56].

До 14 января Беллини, возможно, еще питал некоторую надежду, что не придется работать над новой оперой. Но и 14-го Пачини не дал знать о себе. Как раз в эти дни наступили сильные холода, такие сильные, что даже лагуна покрылась льдом, движение на дорогах прекратилось, и почтовые дилижансы не ходили. Импресарио Ланари решил отложить срок истечения обязательства, взятого Пачини, еще на шесть дней. «Учитывая отсутствие дилижансов, — читаем в его письме, — данное соглашение продлевается до 20-го текущего».

16 декабря состоялась премьера «Пирата» в театре Ла Фениче. Она прошла с успехом, хотя реакция публики была неоднозначной. Слушатели почувствовали, что перед ними действительно нечто необычное в оперной музыке. И как всякое новое явление, оно, конечно, вызвало споры и дискуссии. Наиболее точную оценку дал пылкий критик «Гадзетта привиледжата» Томмазо Локателли. Он отметил, что «музыка Беллини, всегда содержащая глубокую мысль, отличается обилием мелодий, нежных и задушевных, которые усиливают, но нисколько не разрушают выразительность слов и стихов».

В заключение автор статьи писал: «Музыка Беллини, возможно, не потрясает, но захватывает, не возбуждает, но волнует. Красота со совсем иного плана, она с нежностью проникает в душу и впечатляет тем сильнее, чем больше ее слушаешь». Критик точно предсказал, что произойдет с венецианской публикой — и в самом деле на следующих представлениях она бурно проявляла свой восторг «Пиратом» и ее автором.

Восторг этот вызвал множество просьб, одну настойчивее другой: молодой катанийский музыкант непременно должен написать новую обязательную в сезоне оперу для театра Ла Фениче. И хотя еще оставалось несколько дней до истечения отсрочки, никто не сомневался, что сделать это должен именно Беллини.

А он между тем продолжал отказываться, но уже не так активно, поскольку срок соглашения с Пачини подходил к концу, а Беллини продолжали настойчиво упрашивать даже представители власти — сам граф Шпор, губернатор провинции Венеции, лично попросил его сочинить новую оперу. Композитору не оставалось ничего другого, как удовлетворить его просьбу. «Придется написать, и всего за месяц, — сообщал он Гаэтано Канту, — потому что все просят, чтобы я доставил это удовольствие Венеции, которая будет рада тому, что я напишу в такой короткий срок…»

С необходимостью приняться за работу музыкант смирился еще до 20 января, и синьоре Джудитте Турина, приславшей ему привет с одним общим знакомым из Казальбуттано, с кем он собирался возвратиться, ответил, что тот спокойно может ехать один, поскольку он, Беллини, обречен остаться в Венеции.

19 января в Венецию прибыл Романи. Он остановился в той же гостинице, что Беллини. Композитор тотчас известил Флоримо, что вынужден выполнять обещание, данное импресарио, и у него остается всего «полтора месяца, чтобы написать оперу и поставить ее. Видишь, как меня взяли за горло!» — сетовал он и, предвидя неодобрение друга, добавил: «Ты, конечно, прав, полагая, что я поступил неразумно», но оправдывался: «Просьбы губернатора и почти всей Венеции вынудили меня на этот опасный шаг». И заключил: «Надеюсь, что все-таки справлюсь».

Опасным он считал этот шаг потому, что у него оставалось слишком мало времени. Недостаточно — именно для него, ибо, как мы знаем, ему нужно было, прежде чем приступить к сочинению музыки, хорошенько поразмышлять, тщательно обдумать ситуации либретто, проникнуться состоянием души каждого персонажа.

И эти сорок пять дней, которыми он располагал, заставили его вспомнить о довольно горьких последствиях торопливости, не так давно пережитых в Парме.

Соглашаясь написать оперу за такой короткий срок, Беллини, конечно, должен был иметь какой-то свой тайный план. Он намеревался использовать немало музыки из «Заиры» — оперы, написанной им меньше чем за месяц, которую теперь уже можно было считать мертворожденной. И хотя публика высокомерно осудила ее, она не заслуживала забвения. Он повторит какие-то ее мелодии в новой опере и на этот раз, без сомнения, поступит правильно, потому что уже видел, какое они производят впечатление.

Однако на деле все оказалось не так просто, как представлялось поначалу. Или во всяком случае план этот был сложен для Беллини, ибо он стремился к тому, чтобы в музыкальной драме мелодия «высекалась» из слова и действия. И работа по приспособлению музыки из «Заиры» к «Капулети» не могла свестись лишь к простому перенесению из одной оперы в другую (что весьма часто делали в ту пору все композиторы во главе с великим Россини). Беллини нужно было слить мелодию, рожденную когда-то для определенной поэтической строчки, с другим стихом, который вызывал бы такие же точно чувства, как и прежний текст.

Вот почему в немногих письмах, сохранившихся от этого периода, Беллини выглядит придавленным огромной тяжестью, какую взвалил на себя и с трудом удерживает. Больше месяца он вовсе не выходил из дома, работая порой по десять часов в сутки. После сильных холодов пришла оттепель, и наконец появилось бледное, еще робкое солнце, но и оно сумело оживить шумную карнавальную толпу Венеции.

Для Беллини не существовало ни праздников, ни развлечений. Не было и перерывов в труде, который приковывал его к стоящему возле рояля столику, и он торопливо набрасывал каждый день тысячи знаков, разнося их по потным строчкам голосов — вокалистов или инструментов оркестра.

Для него существовало только обязательство, принятое перед венецианской публикой, чуть ли не следившей за ним в ожидании, какие еще мелодии родятся в результате работы, за которую взялся молодой катанийский музыкант и тяжесть которой он ощущал с каждым днем все сильнее.

«Будет чудо, если я не заболею после всего этого…» — писал он синьоре Джудитте. Однако чуда не произошло. Болезнь свалила его, но только гораздо позднее, и оказалась не той, какой он опасался (по-видимому, он боялся воспаления легких, так как перенес простуду сразу по приезде в Венецию). У него появился гастрит, тот самый, который следующим летом перейдет в воспаление кишечника, отчего он и умрет совсем молодым. «Ладно, пройдет, так пройдет, — решил он, — а нет, так сам уйду…»

Игра слов, смысл которой, к сожалению, должен был проявиться самым худшим образом.

Во время сочинения «Капулети и Монтекки» Беллини жил совершенно отрешенным от мира, добровольным изгнанником, сознающим, что он должен много и упорно работать, лишь бы выполнить взятое на себя обязательство. Единственное отвлечение, какое он мог себе позволить, составляли письма, которые он отправлял и получал. Только эта ниточка и связывала его в тот момент с миром.

И друзья действительно много пишут ему — первым в списке, разумеется, значатся Флоримо и дядя Ферлито, а также Лампери — и он всем отвечает, несмотря на озабоченность и тревогу, переживаемые им. В конце января у него уже было написано немало сцен для первого действия, но финал акта «доводил до безумия». Он надеялся закончить его раньше, но не смог.

Вечером 30 января ему пришлось отложить работу. Он ощутил бесконечную усталость, почувствовал, что не способен даже думать. Ему надо было отдохнуть, чтобы успокоить мозг, расслабить нервы, воспрянуть духом. Этого властно требовали уставшие тело и психика. «Я покидаю вас, мне пора в постель, голова просто не держится…» — такими словами прощается он с другом. И мы легко можем представить себе эту скромную комнатку в гостинице, где остановился Беллини.

Холодная венецианская зима словно погрузила город в тишину — ни шороха на узкой улочке под окном, все смолкло на соседнем канале и в отдаленной лагуне. Беллини настолько переутомлен, что ему кажется, будто он движется как сомнамбула. Возле столика, за которым он трудится при свете свечей, стоит рояль, немного поодаль, в противоположном углу, кровать. Он падает на нее, чтобы поспать несколько часов, а потом снова продолжает свою непрерывную работу, конец которой видится ему в тумане.

Завершив наиболее трудную часть оперы, Беллини продолжает с волнением и надеждой сочинять «Капулети» вплоть до 21 февраля, когда начались первые раздельные репетиции хора, оркестра и певцов. Стужа, похоже, не собиралась отступать, лагуна была по-прежнему покрыта льдом, но Беллини, еще работавший дома над финалом оперы, 8 февраля наконец почувствовал, что «довел дело до благополучного конца».

И хотя здоровье не подвело его, все же он начал ощущать последствия столь напряженных усилий. «На моем лице видна усталость», — писал он синьоре Джудитте, а мы можем добавить: если в начале февраля он наконец избавился от кошмарного страха не уложиться в срок, то ему еще предстояло потратить немало сил на репетиции оперы. Однако лучше не думать об этом. Беллини признается, что он «не недоволен» музыкой, которую сочинил, но тут же добавляет: «лишь бы только эти негодяи певцы сумели исполнить задуманное…» И он беспокоился не напрасно.

Известен эпизод, который произошел с заносчивым тенором Бонфильи, репетировавшим партию Тебальда. Роль эта, надо ли пояснять, никак не устраивала его, потому что была слишком короткой, тогда как всякий уважающий себя тенор должен петь по крайней мере столько же, сколько сопрано. Не имея возможности как-то иначе отвести душу, он принялся ругать каватину, с которой должен был впервые появиться на сцене. Как бывалый певец, он изливал недовольство всем окружающим, но лишь в отсутствие автора. Кое-кто все-таки пересказал Беллини слова, какими тот ругал свою партию в «Капулети», и Беллини, презиравший всяческую подлость, вынудил певца повторить хулу при нем. Бонфильи, видя, что он разоблачен, так и сделал и, распалившись, добавил еще немало других обидных для композитора слов.

Беллини переменился в лице. Утратив свой милый и скромный вид, он гордо и надменно посмотрел на обидчика. «Синьор, — заявил он заносчивому тенору, — да будет вам известно, что отец научил меня держать в руках не только перо, но и шпагу». Речь шла, разумеется, не о вызове на дуэль, просто музыкант хотел показать певцу его место. Мы уже видели, как нечто подобное произошло в Генуе с капризнейшей Този, которая тоже была недовольна своей каватиной в «Бьянке». Но если тогда споры с автором обошлись криками, то теперь дело обстояло иначе, так как певец проявил неуважение к композитору.

Однако и тут ссора завершилась примирением, потому что именно в этой каватине, написанной специально для его голоса, Бонфильи смог наилучшим образом показать свои вокальные возможности и добился такого личного успеха, какого у него никогда не было ни прежде, ни потом — ни в каких других операх.

Сводные репетиции оркестра и певцов начались 3 марта. «Сегодня проходили первый акт с полным оркестром, — сообщает Беллини Джудитте, — и похоже, он производит впечатление, певцы стараются, и музыка вторит им. Ладно, — замечает он, — вторник — великий день, и кто знает, чем он будет отмечен — фиаско или триумфом!» Но что-то большее, нежели надежда, некое предчувствие подсказывает ему, что оперу ждет успех: «Я уже надеюсь на последнее, — добавляет он и объясняет: — во-первых, потому, что чувствую — музыка в первом акте выразительна, и во-вторых, потому, что вся Венеция за меня». На этот раз он не обманулся.

Премьера «Капулети и Монтекки» состоялась не 9 марта, как было намечено, а в четверг 11-го. Триумф был такой, что — случай поистине редкий для прессы того времени — короткое сообщение о нем появилось в «Гадзетта привиледжата», официальном органе провинции, уже на следующий день.

«Опера маэстро Беллини, которая была исполнена вчера вечером, — писал Локателли, — имела самый громкий и счастливый успех. Восхищенная публика без конца аплодировала и в начале спектакля, и в середине, и в конце каждого акта. Восторг, вызванный интродукцией, все возрастал и проявился с такой силой, что и передать невозможно, — после каватины тенора и финала первого акта: они исполнены красоты и новизны, мысли, мелодии, гармонии… Но сцена и большая ария в склепе, — продолжает автор статьи, — с волшебной силой исполненная Гризи, и следующий затем ее дуэт с Каррадори вновь вызвали восторг, и публика не успокоилась, пока в конце спектакля маэстро и певцы не вышли на вызовы целых пять или шесть раз». Статья заканчивается так: «Мы еще вернемся к этой приятной теме». И спустя пять дней Локателли выступил со второй статьей, в которой тонко анализировал самые впечатляющие номера, наиболее полно отразившие стиль Беллини, теперь уже подошедшего к порогу зрелости.

С 11 по 20 марта до закрытия сезона в Ла Фениче опера «Капулети и Монтекки» была исполнена восемь раз при переполненном зале, причем публика бурно проявляла свой восторг. «На третьем спектакле, — рассказывает Флоримо, получивший эти сведения, несомненно, от самого музыканта, — Беллини проводила до гостиницы восторженная толпа с факелами и военным оркестром, который исполнял самые удачные фрагменты из оперы».

Так венецианцы благодарили молодого катанийского музыканта, взявшего на себя тяжелый труд порадовать сочинением оперы специально для их театра. С этого момента венецианцы всегда будут говорить «наши» «Капулети и Монтекки», и пятая опера Беллини будет очень часто ставиться и возобновляться в других театрах Венеции, не только в Ла Фениче.

Сам же Беллини в письме к другу Лампери признавался, что «предельно доволен», так как успех «был неожиданным даже для меня самого». Композитор прежде всего хвалит певцов — всех вместе и каждого в отдельности, не забывает и тенора Бонфильи, говоря, что тот «превзошел самого себя и ожидания публики, а прежде вызывал такую неприязнь у всех, что никто даже смотреть не хотел на его рожу». И в этой оценке проявилось великодушие музыканта, забывшего былую ссору.

Триумф в Венеции принес Беллини особенно большую радость еще по двум причинам. Во-первых, он дал ему право заявить, что «Заира», не принятая в Парме, получила реванш в «Капулети», и, во-вторых, он мог с гордостью посвятить имеющую такой успех оперу своим согражданам в благодарность за золотую медаль, которую они — через своих представителей — вручили ему.

Посвящение, напечатанное на фронтисписе первого издания «Капулети и Монтекки» (для него он заказал красный сафьяновый с золотым тиснением переплет и отправил в мэрию Катании), звучит так: «Катанийцам, которые далекого согражданина, в поте лица трудившегося на музыкальной стезе, щедрым проявлением чувств поддерживали, оперу эту, счастливую на венецианских сценах, в знак сердечной благодарности и братской любви посвящает Винченцо Беллини».