Беллини

XXXI ЗАВОЕВАНИЕ РОССИНИ

В Итальянском театре 23 октября состоялась премьера «Сомнамбулы». Главные роли исполняли Джованни Рубини и Джульетта Гризи. Оперу можно было считать почти новой для Парижа, так как четыре года назад прошло всего два представления с Джудиттой Паста в главной роли, причем певица была «крайне усталой после гастролей в Лондоне».

Беллини надеялся, что его опера теперь будет оценена парижской публикой в полной мере и принесет ему гораздо больший успех, нежели на прежних немногих спектаклях. Благодаря усиленным стараниям автора на репетициях и, прежде всего, искусству Рубини и Гризи — они «пели с таким чувством и вдохновением, что в зале не оказалось ни одного человека, кто бы не прослезился и не был бы тронут», — спектакль имел успех, причем несомненный, восторженный, с бурными овациями и восхищенными возгласами.

«Публика, — рассказывает Беллини, — не могла сдержать свои чувства. Казалось, нервы у всех были наэлектризованы». Музыкант с удовлетворением отмечает, что он «смог показать всю глубинную силу своей музыки». Именно этот успешный спектакль он назовет своей первой настоящей встречей с парижскими меломанами.

И еще одно, пожалуй, даже большее удовлетворение, хотя и не совсем духовного свойства, испытал он на этом вечере. Он вкусил вторую и более значительную победу над враждебной, упрямой сухостью к нему жены Россини и поклонников, постоянно окружавших ее. После финала первого акта Беллини увидел, как мадам Олимпия и ее «свита» в ложе «аплодировали с восторгом». Что же произошло?

Беллини сразу понял, что здесь удачно сработал второй пункт его стратегического плана. Почтение и преклонение, которое Беллини выражал Россини при каждой их встрече, должно было смягчить душу маэстро, и, говоря о нем со своей женой, он, конечно, поколебал ее предвзятое мнение о катанийце. К этому следует добавить и рыцарские знаки внимания Беллини по отношению к супруге великого маэстро. Как-то он встретил ее в кабинете импресарио театра. Это было за несколько дней до премьеры «Сомнамбулы». «Я выразил радость, что вижу ее, — рассказывает Беллини, — и мало заботясь о своем французском произношении, попросил позволения нанести ей визит. Вчера вечером, то есть во время представления, я убедился, что подобная тактика принесла свой результат».

Он мог бы заметить это и раньше. Нет никакого сомнения, что за упрямой враждебностью к нему жены Россини скрывалось чисто женское недовольство тем, что молодой катанийский музыкант предпочитал бывать в других салонах и у других дам вместо того, чтобы войти в ее маленький придворный круг. Но, к счастью, Беллини вовремя сориентировался: теперь он мог почти не сомневаться в полном успехе своего плана.

Это был, следовательно, вопрос нескольких дней. В начале ноября Беллини покинул виллу в Пюто и вернулся в свою квартиру в «Китайских банях». Он закончил значительную часть второго акта «Пуритан». Ему оставалось только завершить весь первый акт и большой дуэт сопрано и тенора, после чего он намерен был сочинить тот номер в финале второго акта, который оставил напоследок, то есть дуэт басов — он придавал ему особое значение.

Примерно числа 15 ноября 1834 года композитор представил Россини партитуру первого акта, чтобы маэстро познакомился с нею, как обещал. «Интродукцию он нашел великолепной, — сообщил Беллини спустя несколько дней Флоримо, — настолько (и это просто чудо), что велел мне открыть орган в театре для аккомпанемента квартета, который исполняет молитву. Он сказал, что моя инструментовка его удивила, он даже не предполагал, что я так могу это сделать».

Больше всего обрадовало Беллини именно удивление Россини. Теперь музыкант был уверен, что достиг намеченной цели одержать победу прежде всего своей оперой, которая заставит маэстро уважать его как музыканта и вызовет любовь и желание помочь ему и как человеку, и как автору, заслуживающему поддержки.

«Россини очень любит меня, очень-очень любит», — снова повторяет он Флоримо. Музыкант знает, что «в разговорах со всеми он очень хорошо отзывается обо мне», потому что ему передавали мнение Россини. И лично Беллини маэстро говорил такие слова, что можно было верить — «на этот раз он не обманывает». Катаниец понял, что наступил подходящий момент для нового наступления. Оно началось в тот же день, когда Беллини представил Россини партитуру первого акта «Пуритан».

Внимательно просмотрев интродукцию, маэстро сказал, что, по его мнению, композитору есть смысл остаться в Париже. Когда опера вызовет успех, директора театров, конечно же, обратятся к нему с заманчивыми предложениями, и не нужно будет думать о возвращении в Италию. Ответ Беллини — тогда — прозвучал категорически и значительно. «Я сказал ему, — признается музыкант, — что если бы он меня любил, давал советы и руководил мною — моими поступками, поведением, а также моей композиторской работой, то я поклялся бы всегда следовать его советам. Наконец, я остался бы в Париже, если бы был уверен в его расположении. А в противном случае — ни за что. Он заверил, что всегда хорошо относился ко мне. Я ответил, что не сомневаюсь в этом, но его расположение было обычным добрым отношением, какое порядочный человек проявляет к ближнему, тогда как я говорю о другом — о том, как относится отец к сыну, брат к брату. Он пообещал мне, что именно так и будет вести себя со мной, а я поклялся ничего не предпринимать без его совета».

Этот разговор о взаимной любви, помощи и почтительном преклонении — возможно, скрепленный еще одним объятием — означал полную капитуляцию Россини. Беллини завоевал его сердце и приобрел покровительство еще до приезда в Париж Доницетти. «И для всего этого, — уточняет он во избежание неясностей, — мне не пришлось делать никаких усилий, потому что я всегда обожал Россини». Так или иначе теперь у него оставалось только одно поле битвы — с Доницетти. «Усмирив ненависть Россини, — напишет он потом дяде, — я совсем перестал его опасаться и с большим мужеством закончил свою работу, которая принесла мне такую славу: именно этот исход предсказывал Россини за три месяца до премьеры». И совершенно успокоившись, Беллини принялся сочинять последние сцены.

30 ноября 1834 года он утверждал, что трудится «как титан». «Я работал и все еще работаю, — писал он, — с таким усердием, как никто». И труды его вознаграждены сладостным вдохновением, придающим крылья фантазии, и ему удается все — и все, что он сочиняет, приносит ему чувство глубокого удовлетворения от сознания, что все это сочинил именно он.

Однако стремление побыстрее завершить «Пуритан» не было вызвано никакой необходимостью. Даже премьера была отодвинута почти на месяц, репетиции предполагалось начать числа 10 или 15 декабря, так что на сцену опера должна была выйти только в январе. Но Беллини спешит, ему хочется поскорее избавиться от всех этих исправлений и переделок. Ему не терпится приняться за сочинение дуэта басов.

Заканчивался 1834 год. Среди прочих забот у Беллини было и желание поздравить с Новым годом друга Флоримо — послать ему «изящный английский галстук-косынку» — одну из тех модных, шикарных вещиц, какие так любил калабриец. Сообщая другу о сувенире, отправленном с одним знакомым, Беллини написал: «Прими этот подарок на новый, 1835 год, в котором мы непременно обнимем друг друга. Одно это обстоятельство заставляет меня с нежностью думать о наступающем годе, который, надеюсь, будет счастливым для нас!»

1835 год и в самом деле был годом триумфального успеха «Пуритан», но он оказался и годом смерти Беллини.

В этом месте биографии Беллини следует рассказать об эпилоге одного дела, переговоры о котором начались еще девять месяцев назад. В январе 1834 года бурбонское правительство передало антрепризу театра Сан-Карло некоему «Обществу индустрии и изящных искусств», поставившему перед собой задачу как можно выше поднять художественный уровень крупнейшего неаполитанского театра, обновив его репертуар, пригласив новых исполнителей и самое главное — исключив какие бы то ни было формы спекуляции.

Беллини оказался в числе первых композиторов, к кому обратились с просьбой срочно написать оперу для постановки в январе 1835 года, но маэстро отклонил это предложение. Он уже заключил контракт с Итальянским театром, по которому должен был 30 октября 1834 года представить новую оперу, а потому мог приняться за сочинение для Сан-Карло только после завершения всех обязательств с парижским театром, иными словами, к январю он так или иначе не успеет.

Но Флоримо, которому очень хотелось перетянуть Беллини в Неаполь, к тому же минуя Милан, начал уговаривать друга согласиться на этот контракт, потому что тогда в его новой опере будет петь Мария Малибран, приглашенная в Сан-Карло на сезон 1834/35 года. Вряд ли еще представится такой благоприятный случай.

Беллини сослался на еще одно препятствие — отсутствие либретто. Если тогда — а дело было в марте — они с Пеполи еще ломали голову в поисках сюжета для Парижа, не слишком ли рискованно брать на себя еще одно обязательство с конкретным сроком, к тому же в обоих случаях речь шла о солидных театрах. Но все сомнения развеялись после того, как был найден сюжет «Пуритан». Тогда Беллини поручил Пеполи отыскать еще один — для неаполитанского театра, для оперы, которую он начнет писать — как позднее уточнит в письме к секретарю «Общества» сразу же, едва закончит работу для Парижа, то есть в ноябре. Со своей стороны музыкант обязуется сделать все от него зависящее, чтобы повое сочинение вышло на сцену 1 февраля 1835 года. Композитор запросил гонорар 4000 дукатов (20 000 франков).

И хотя Беллини умолял неаполитанское «Общество» ответить срочно, решения пришлось ждать до июня. Причем это было не столько решение вопроса, сколько новое предложение, исходившее на этот раз от Ланари, который стал чем-то вроде технического консультанта театра Сан-Карло. Беллини предлагалось заключить контракт не на одну, а на три оперы, и они будут выпущены в разные сроки. Вслед за письмом Ланари последовали настойчивые, срочные послания Флоримо и издателя Котро, которые горячо советовали Беллини не отказываться от заманчивого предложения и выставить свои условия.

Ответ Беллини был получен в июле. Он обещал написать первую из трех опер для Малибран, тенора Дюпре и баса Порто и вручить ее в назначенный срок с тем, чтобы она вышла на сцену в начале февраля 1835 года. Две другие оперы будут представлены соответственно в январе 1836-го и январе 1837 годов или — по желанию неаполитанского «Общества» — в июле 1835-го и январе 1836 годов. Маэстро хотел получить за три оперы 10 000 дукатов (50 000 франков) с выплатой в шесть приемов. Либретто должен был предложить Романи (с которым он помирился несколько месяцев назад). Беллини обязывался вести репетиции и наблюдать за постановкой, но категорически отказывался сидеть за чембало в оркестре на первых представлениях, как того требовала старая традиция.

Антреприза Сан-Карло нашла, однако, очень спорными некоторые из пунктов, особенно ее пугал гонорар, который она сочла чрезмерным, и выдвинула контрпредложение — 2500 дукатов. Беллини заупрямился и прекратил переговоры. Руководители «Общества» не слишком огорчились подобным исходом дела. Но под давлением членов правительства, различных авторитетных лиц и друзей композитора вынуждены были возобновить диалог с музыкантом. Композитору написал князь Оттайяно, директор королевских театров Неаполя. Условия маэстро были в основном приняты, только гонорар сокращен на 1000 дукатов и срок сдачи партитуры был перенесен на начало января — вот и все изменения.

Учитывая исключительно сжатые сроки для сочинения новой оперы, Беллини выдвинул свое предложение, весьма удобное и для него, поскольку ему еще предстояло завершить оперу в Париже, и выгодное для «Общества», которое выиграло бы в глазах неаполитанской публики. Почему бы не поставить в Сан-Карло в качестве первой из трех новых опер «Пуритан»? Это была бы абсолютная новинка не только для Неаполя, но и для всей Италии. К тому же автор приспособит ее для голосов исполнителей, которые будут петь в Сан-Карло, а в случае необходимости и переделает настолько, что появится совершенно иная редакция, непохожая на парижский вариант. Маэстро согласился на гонорар в 9000 дукатов и обещал, что после того, как «Пуритане» пройдут в декабре в Итальянском театре, он в начале января 1835 года отправится в Неаполь.

В ожидании ответа Беллини не терял времени и нашел сюжеты для двух других опер, какие собирался написать для Сан-Карло. Феличе Романи предстояло подготовить либретто, используя две драмы Скриба — «Густав III» и «Дуэль в Рашелье», от которых музыкант был в восторге. Он отправил в Неаполь эти пьесы на французском языке, чтобы Флоримо, Котро и князь Оттайяно могли познакомиться с ними и высказать свое мнение, какие возражения могут появиться у бурбонской полиции.

В конце октября антреприза театра Сан-Карло приняла новое предложение Беллини, обязав его, однако, прислать в Неаполь первый акт «Пуритан» до 12 января, а второй — до 20-го. Вместе с письмом пришли два экземпляра контракта для подписи.

Таковы события, которые произошли к осени 1834 года.

Беллини получил контракт 20 ноября вместе с «любезнейшим письмом князя Оттайяно», который горячо уговаривал композитора «удовлетворить во что бы то ни стало» синьоров из «Общества».

Но буквально на следующий день возникла новая трудность: премьеру «Пуритан» перенесли на январь, что, конечно же, помешает Беллини вовремя приехать в Неаполь для постановки оперы, как того требует контракт. Необходимо было поэтому, чтобы антреприза Сан-Карло учла новое обстоятельство, и, прежде чем отослать подписанный контракт, композитор попросил князя Оттайяно в виде личной любезности освободить его от этого пункта обязательства. Маэстро был уверен, что любезный князь без особого труда исполнит просьбу и документ будет утвержден.

Таким образом работы у него прибавлялось: помимо того, что нужно было завершить «Пуритан», предстояло еще переписать главные партии для неаполитанских солистов. Он охотно взялся бы за переделку, раз в его опере будет участвовать Малибран — певица, которую он всегда мечтал увидеть в роли Эльвиры. Если сама мысль создать для нее оперу «пьянила» Беллини еще со времени лондонских гастролей, где он пообещал ей это, то теперь, когда появилась возможность осуществить мечту и Малибран исполнит его оперу в Неаполе, маэстро вдохновился настолько, что возобновил переговоры с антрепренером.

Очевидно, представляя Малибран в роли Эльвиры, Беллини и сочинил знаменитую «польку» с подвенечной вуалью, которая вносит ноту безудержной радости в первый акт «Пуритан». Об исключительных данных певицы думал он и теперь, когда собирался писать новый финал для неаполитанской постановки. «На днях займусь переделкой оперы», — сообщал он Флоримо 30 ноября 1834 года. Композитор уже продумал, какие сделает изменения, транспонировки, как преобразит партию для Малибран, для тенора Дюпре и баса Порто. А партию Ричарда Форда (которую в Париже будет исполнять Тамбурини) перепишет для второго тенора, поскольку в Неаполе нет баритона подходящего диапазона и тембра.

Чтобы проделать все это, Беллини пришлось пойти на немалые расходы, многое переработать, трудясь безвозмездно. Он решил сам заняться транспонировкой, пересмотром и изменением номеров, в которых поют Малибран и Педрацци, и поручил маэстро Пуньи, миланскому композитору, эмигрировавшему во Францию в поисках удачи, и другим итальянским музыкантам переписать номера оперы, какие останутся без изменений.

Пока переписчики готовились к работе, Беллини поспешил завершить все незаконченное во втором акте. Ему еще предстояло написать тот самый дуэт басов, какой он оставил напоследок. Флоримо сообщает, что к 14 декабря «Пуритане» были закончены, кроме дуэта басов, и Беллини отправил партитуру Россини, сопроводив ее следующей припиской: «Вот моя несчастная опера завершена, и я представляю ее вам, мой великий маэстро. Сделайте с ней все, что посчитаете за лучшее: сократите, добавьте, даже все измените, если сочтете необходимым, и моя музыка только выиграет». Потом он с головой окунулся в работу по переделке оперы: труд изнурительный, отнявший пятнадцать дней и оказавшийся совершенно напрасным.

Беллини собирался отправить партитуру морским путем через агентство Фальконе, которое посылает пакеты в Марсель, а оттуда пароход за несколько дней доставит их в Неаполь. Но из Марселя суда уйдут не раньше 10 января, следовательно, партитура должна была прибыть по назначению к 15-му. Вынужденный считаться с этими обстоятельствами, Беллини решил закончить работу по переделке всей оперы к 10-му, чтобы отослать все целиком к 15-му, иными словами с опозданием на три дня прибудет первый акт, но на пять дней раньше второй. И Беллини не пожалел сил, чтобы осуществить задуманное.

«Тружусь, как вол, — писал он Флоримо 22 декабря, — чтобы все представить к 28-му». Он не смог закончить всю партитуру полностью, как рассчитывал, а только первый акт, и сразу же передал в агентство Фальконе для отправки в Марсель. И продолжил работу над вторым актом, дополнив его дуэтом двух басов (который едва наметил для парижской редакции), но в заметно переработанном варианте из опасения цензуры.

«Надеюсь, что все пройдет хорошо», — написал Беллини другу, но уже тогда он смутно предчувствовал какие-то неприятности от антрепризы Сан-Карло из-за расхождения с условленной датой прибытия партитуры. С его стороны было сделано все, что нужно. Более того, он выражал пожелание, чтобы антреприза сама нашла случайную оказию, обратилась бы к какому-нибудь надежному человеку, хотя бы, например, к самому неаполитанскому послу в Париже, с просьбой переслать партитуру. Тогда он был бы уверен, что опера будет доставлена в срок, но синьоры из Сан-Карло ни о чем и слышать не захотели и предоставили Беллини самому отправить рукопись, самому отвечать за пересылку. И маэстро полагал, что сделал все как нельзя лучше.

Но его предчувствие оправдалось. Точно 5 января 1835 года Беллини пришел в агентство передать второй акт «Пуритан» для доставки в Марсель, а потом в Неаполь, вместе с первым актом, который уже находился во французском порту. В агентстве его ожидала плохая новость: в Марселе вспыхнула эпидемия холеры, и капитан парохода, «испугавшись карантина, который придется отсиживать в Ницце, не вышел в рейс. Следовательно, первая часть партитуры так и осталась там».

«Отчаявшийся» Беллини просит служащего агентства вернуть партитуру, находящуюся в Марселе, и отправить ее в Неаполь с почтовым курьером и тут же спешит отослать туда вторую часть, полагая, что она придет на несколько дней раньше первой, то есть 20-го. Мысль Беллини, однако, все время возвращалась к тому параграфу контракта, где была точно зафиксирована дата вручения обеих частей партитуры. Но кто виноват в столь несчастливом стечении обстоятельств?

Это была непредвиденная ситуация, какую антреприза должна была принять во внимание, потому что она была вызвана непредсказуемой причиной, а не самим композитором, который сделал все от него зависящее, чтобы представить рукопись в срок. «Просто ужасно, что дела сложились так, — жаловался он в тот же день Флоримо. — Я две недели не спал, истратил 400 франков (четыреста, ты понял?) на переписку оперы, причем не простыми переписчиками, а крупными музыкантами и после этого, не сомневаясь, что все складывается как нельзя лучше, я вдруг узнаю сегодня эту страшную новость!»

В то же утро Беллини написал и князю Оттайяно, объяснив ему все, и без обиняков предупредил: «Если «Общество» будет настолько несправедливо, что откажется принять оперу, контракт следует расторгнуть…» Расторгнуть полностью. Иными словами, маэстро отказывается от сочинения и двух других опер. «И скажу тебе откровенно, — добавляет он в письме к Флоримо, — что не приеду больше в Неаполь ни за какие сокровища на свете…»

Но вслед за огорчением Беллини ожидала и большая радость. В то же утро в Итальянском театре прошла первая оркестровая репетиция «Пуритан». Впечатление, которое произвела его музыка на оркестрантов, певцов и даже на руководителей театра, присутствовавших в зале, было необыкновенным. «Певцы и оркестр только и делали, что аплодировали… и дирекция тоже довольна…» Сам же он испытал нечто вроде изумления, убедившись, что оказался способным воплотить в музыке свои мысли и свое вдохновение. «Музыка производит на меня чудесное впечатление: я инструментовал как ангел и полностью ощутил вызываемый ею эффект: мелодия соткана из гармонических консонансов, которые прямо-таки ласкают душу».

Его музыка, написанная сердцем, аплодисменты исполнителей и удовлетворенность руководителей театра — все это вознаградило маэстро за огорчения, доставленные утром. И «только это вознаграждение позволяет мне пережить неожиданное препятствие, которое помешало опере вовремя прибыть в Неаполь», не мог же он предусмотреть эту проклятую холеру. Музыкант больше не хочет думать о неприятностях. Он понимает, что волновался напрасно, ибо известие об этом несчастном событии и рукопись второго акта «Пуритан» все равно окажутся в Неаполе только через две недели, и не меньше времени потом придется ждать, пока станет известно в Париже, какое решение примяла неаполитанская антреприза. Так что впереди целый месяц ожидания, и лучше пока забыть обо всем этом, а заняться дуэтом басов, который он откладывал до сегодняшнего дня.

История этого дуэта, едва ли не самого знаменитого номера «Пуритан», примечательна. Поначалу мелодию последней части дуэта, «Гимн свободе», Пеполи советовал вставить в финал интродукции к первому акту, после молитвы. Однако Беллини решил убрать эту мелодию оттуда, так как считал ее там лишней, и отложил ноты в сторону, собираясь использовать тему где-нибудь в другом месте. Он даже пометил, где вслед за музыкальной картиной бури, и пропеть ее должны были два баса, подкрепленные хором, И название номеру было найдено: «Хор рассвета или свободы» (вот почему этот гимн, взволнованный и ликующий, не мог войти в неаполитанскую редакцию «Пуритан»).

Но Беллини не удовлетворился перестановкой и продолжал держать дуэт про запас, пока не нашел ему наконец самое подходящее место — в середине второго акта. После того как Джордж побуждает благородное сердце пуританина — патриота Ричарда Форда спасти своего соперника Артура от смертной казни, солдаты Кромвеля, чувствуя, что их объединяет единая высшая любовь, которой они поклялись в верности, — любовь к родине, освобожденной от тирании, завершают свой дуэт «гимном свободе»: «Звучи, труба, и я бесстрашно пойду навстречу смерти, ради торжества свободы!» «Дуэт настолько крамольный, — писал Беллини Флоримо, — что даже пугает», маэстро предвкушает, какое тот произведет впечатление. А завершив сочинение, он сообщил Пеполи: «Дуэт получился великолепный, и звук трубы заставит дрожать от радости все свободолюбивые сердца, какие окажутся в театре».

Он не обманывался: и в наши дни, когда звучит эта знаменитая кабалетта с темой солирующей трубы, не найти такого театра, где бы публика не вскакивала с мест, восторженно аплодируя и громко требуя исполнения на «бис».

Репетиции «Пуритан», начавшиеся 5 января, длились пятнадцать дней. Они были тщательными, трудными из-за многих сложностей в ансамблевых сценах и придирчивости автора. На репетициях, несомненно, присутствовал Россини, и ему Беллини обязан драгоценным советом разделить оперу на три действия и завершить второй акт знаменитой кабалеттой двух басов, которая всегда будет производить невероятное впечатление.

Генеральная репетиция состоялась 20 января 1835 года. Зал был переполнен. «Музыку нашли очень красивой, — спешит сообщить Беллини другу, — весь высший свет, все великие артисты и все самые главные знаменитости, какие только оказались в Париже, собрались в театре. Все были восхищены. Кто обнимал меня, кто целовал, в том числе и мой дражайший Россини, который и в самом деле любит меня, как сына». Премьеру оперы, назначенную на 21 января, пришлось перенести из-за болезни Тамбурини: «Пусть идет когда угодно, — добавляет музыкант, уже не сомневающийся в успехе. — Радость моя безмерна! И я уверен, что и ты порадуешься так же, как твой Беллини».

К письму он прилагает газеты, сообщающие о счастливом успехе генеральной репетиции, и просит переслать их в тот же день «моей бедной семье, которая придет в сильное душевное волнение из-за моего успеха».

Он чувствовал, что будущее у него в руках. Беллини понимал, что успех на генеральной репетиции «Пуритан» стоил выигранной битвы, потому что он был признан уже «всеми самыми выдающимися людьми, какие только находятся в Париже», то есть тем обществом, которое до сих пор баловало его и обходилось с ним как с enfant gaté и в которое он теперь входил завоевателем, чтобы занять видное место.