Беллини

XXXIII ИСПОВЕДЬ

В том же письме от 1 апреля 1835 года, где Беллини описал свое «поведение с тех пор, как покинул Италию», он изложил дяде программу, которую наметил себе на будущее.

«В моих дальнейших планах подписать контракт с французской Гранд-опера и остаться в Париже, обзавестись домом и полностью извлечь выгоду, какую может дать мне такой город, не отказываясь писать оперы и для Италии, если меня попросят». Кроме профессиональных проектов на будущее, Беллини наметил себе еще одну цель — личную: «Еще в моих планах — жениться, если найду девушку с приданым не меньше двухсот тысяч франков, с терпимым характером, хорошо воспитанную и не уродливую». Поскольку этот пункт программы требовал осторожности, он добавил: «Я не спешу… И торопиться не стану. Подожду спокойно. Господь бог до сих пор помогал мне, надеюсь, он и дальше не оставит меня…»

Условие, какое прибавил Беллини к достоинствам будущей спутницы жизни, а именно: двести тысяч франков приданого — может вызвать некоторое удивление у читателей и опять поставить вопрос о его пристрастии к деньгам. Но маэстро словно предугадал это вполне возможное обвинение, ибо тут же объяснил дяде причину такого твердого условия: двести тысяч франков, по его расчетам, гарантировали бы ему десять тысяч дохода, сумму, необходимую для спокойного творчества. «Только такого рода брак, — пояснил он дяде, — обеспечит мне полную независимость от всех и вся. Получать десять тысяч дохода и иметь хорошую жену значит обезопасить себя от любых превратностей судьбы, потому что с десятью тысячами франков можно хорошо жить в любом уголке мира».

Речь шла, следовательно, о том, чтобы искать жену не торопясь, все взвесить, обдумать, ибо проблема, весьма важная для любого мужчины, исключительно ответственна в жизни артиста, которому необходимо иметь рядом человека полностью посвятившего себя заботам о нем, нужны спокойные условия для работы, не отягощенные гнетом нужды. Таковы, следовательно, были планы на будущее, какие Беллини четко наметил себе и собирался осуществить в течение года, когда представится благоприятный случай.

Однако о контракте с Гранд-опера на сочинение новой оперы пока что говорить не приходилось. Директор крупнейшего парижского театра месье Верон конфликтовал с министром, от которого зависел репертуар, а потому следовало подождать, пока разрешится спор (похоже, это произойдет скоро), и тогда можно будет начать переговоры.

Тем временем Беллини вернулся к светской жизни еще более боготворимый парижанами, чем когда-либо прежде. Он встретился с друзьями, супругами Мерикоф, с ними его познакомил в Неаполе Флоримо, за чье здоровье они подняли тост. Беллини часто виделся со своим земляком юным герцогом ди Каркачи, оказавшимся во французской столице, бывал еще у одного сицилийца Луиджи Назелли — военного атташе неаполитанского посольства. Наверное, это были самые приятные встречи: соотечественники, живущие за границей, сразу же объединяются в добрую компанию — все отлично понимают друг друга. Увидеться с ними — все равно что провести какое-то время на родной земле, далекой и желанной.

Тогда же в Париж приехал еще один сицилиец — некий Патания. Он привез Беллини от синьоры Анджелики Паолы подарок, который не мог не понравиться ему. С чисто женской интуицией милая подруга детства прислала музыканту гравюру, воспроизводящую панораму Катании с видом на море и на предгорья Этны. Это было своего рода напоминание о родине катанийцу, который уже принял решение «остаться в Париже и писать только для французских театров», памятка, которая не замедлила проложить глубокий след в его душе.

Ожидание контракта затягивалось, поскольку не видно было конца конфликту в дирекции Гранд-опера, и Беллини решил переехать в Пюто, где собирался «подготовить основу для либретто, чтобы она всегда была под рукой», то есть заняться подготовительной работой, какую он привык обычно проделывать, прежде чем принимался за сочинение музыки. Это было самое разумное решение, поскольку либретто (и на этот раз на французском языке) маэстро должен был выбрать вместе с поэтом, которого предложит дирекция Гранд-опера.

Он уехал в Пюто 11 мая 1835 года, приглашенный туда Леви, и занял ту же комнату, что и прежде, на третьем этаже, просторную и светлую, с двумя окнами, выходящими в сад и на набережную Сены.

Ему опять пришлось перевезти необходимые вещи из своей квартиры в «Китайских банях». Прежде всего орудия ремесла — фортепиано, нотную бумагу, книги, а также свой сложнейший гардероб: целый склад костюмов, пальто, брюк, рубашек, платков, перчаток, носков. К коллекции тростей присоединились немногие драгоценности, составлявшие все его богатство, наконец, крохотное изображение мадонны с младенцем для изголовья кровати и приятная новинка — пейзаж с Этной, присланный синьорой Анджеликой, «который рождает столько славных мыслей и многое напоминает» — утешение для глаз и сердца.

«И вот я снова за городом, чтобы работать, — пишет он дяде 18 мая 1835 года, — и дать себе передышку от парижских развлечений, от которых может устать и Геракл». А он себя Гераклом отнюдь не чувствовал и не хотел терять времени, так как со дня на день ожидал, что отношения между дирекцией Гранд-опера и компетентным министром наладятся, а значит, начнутся и быстро завершатся переговоры о контракте. И в ожидании скорого заказа на оперу он, едва приехав, начал свои ежедневные занятия, воодушевляясь надеждой и набираясь сил в блаженном покое здешних мест, который приводит в порядок мысли и делает труд приятным.

Но май прошел, не принеся никаких новостей. Единственное известие, нарушившее состояние ожидания, в которое он был погружен, Беллини получил в конце месяца: «Никогда еще не было на лондонских сценах такого ошеломляющего успеха, таких аплодисментов и вызовов на «бис», какой имели «Пуритане», которые прошли в четверг 21 мая». Новость эту ему сообщил из английской столицы некий Дока, один из директоров Кингс-театра.

Среди восторженных слушателей оперы была принцесса, которой вскоре предстояло вступить на престол и стать впоследствии одной из самых великих королев Англии. «Мне сообщили также, — добавляет Беллини, — что юная принцесса Виктория (наследница престола) горячо аплодировала дуэту басов и первая потребовала «бис». Но основным созидателем успеха был друг композитора Микеле Коста, который «сотворил чудеса», так как по требованию импресарио сумел подготовить спектакль всего с шести репетиций и сделал все прекрасно.

Это было «беллиниевское время» в Лондоне. В течение недели в трех театрах — двух английских и одном итальянском — шла «Сомнамбула», а принцесса Виктория повелела в среду 26 мая повторить «Пуритан», которых ей захотелось послушать еще раз».

Но прежде чем Флоримо получил столь утешительные новости, в Неаполе распространился слух, будто Беллини убит на дуэли. Крайне встревоженный, Флоримо срочно написал музыканту и нескольким общим друзьям, жившим в Париже и в Италии, страшась получить подтверждение ужасным толкам. После нескольких недель тягостного ожидания Флоримо смог наконец облегченно вздохнуть: по заверениям синьоры Поллини и многих друзей слух оказался целиком выдуманным. Спустя несколько дней это подтвердил и сам Беллини, назвав «сплошным враньем» историю никогда не существовавшей дуэли.

Конечно, источник нелепых слухов узнать не удалось даже Флоримо. Придя в себя от испуга, он, разумеется, не мог вообразить, что всего лишь через четыре месяца снова услышит такое же известие, к тому же прочтет о нем в газетах. И на этот раз оно не будет ложным.

На душе Флоримо лежал камень, который давил на его совесть: он до сих пор не сообщил Беллини о смерти Маддалены Фумароли. Она умерла 16 июня, почти год назад, но он молчал, чтобы не отвлекать друга от работы над «Пуританами», которой композитор был тогда целиком поглощен. Он молчал и дальше, после триумфального успеха оперы. Теперь же, когда Беллини уехал за город, Флоримо решил, что настал подходящий момент сообщить ему обо всем.

Маддалена Фумароли скончалась в своем доме на виа Костантинополи. Нам неизвестно, был ли Флоримо по-прежнему дружен с ней. Однако несомненно, что и после отъезда Беллини из Неаполя друг мог узнавать, как складывалась ее жизнь. Он видел, как она была подавлена глубокой печалью и по-прежнему жила своим старым чувством, а потом заметил, что с каждым днем здоровье ее все ухудшалось, и в конце концов она умерла после долгой болезни… «Ее оплакивали все, кто знал, — писал взволнованный Флоримо, — все, кто помнил ее совсем юной, полной жизни и прекрасных надежд, наделенной редкими добродетелями».

Флоримо имел возможность лучше, чем кто-либо из друзей, узнать чистую душу девушки, которую считал достойной художественной натуры Беллини. «Узнав о несчастье, — вспоминал Флоримо в «Мемуарах», — я не мог оставаться бесстрастным зрителем: неудержимая сила заставила и меня пролить слезы. И действительно, немногие женщины заслуживают этого так, как она. Я попросил поэтому уважаемого синьора Морелли, друга Беллини и Фумароли, тоже горевавшего из-за такого несчастья, сочинить стихи, подобающие траурной обстановке. И он любезно согласился, а я положил их на музыку. Этот романс я посвятил Беллини и отослал ему».

Стихотворение, которое называлось «Две надежды», синьор Морелли очевидно, по совету Флоримо — написал как бы от имени Маддалены. Она обращается к тому, кто был единственной надеждой ее жизни, — к Беллини. Девушка, которую он поначалу любил, а потом покинул, как бы раскрывает историю своих страданий, своего чувства, оставшегося неизменным. Понимая, что дни ее сочтены, Маддалена лелеет лишь одну последнюю надежду — ее возлюбленный, опечаленный смертью несчастной, придет и споет над ее могилой.

Это известие, столь неожиданное, заставило Беллини о многом задуматься и прежде всего попытаться разобраться в своей личной жизни. Он пришел к выводу, что складывается она неудачно, и главным образом потому, что у него слишком любвеобильный характер.

Счастливой была сердечная склонность к Маддалене Фумароли. Нежная, непорочная душа девушки рождала в ответ любовный восторг, выражавшийся во взглядах, вздохах, музыке, поэзии, даже просто в долгом, но выразительном молчании. Это была любовь почти идеальная, если бы не капля горечи от сурового и неумолимого запрета родителей Маддалены. Она пролила столько слез, а он так боролся, но нечто неумолимое встало между ними.

Он уехал. Ой сумел добиться успеха, а с лаврами пришли и первые излишества. Светская жизнь в салонах и все растущая слава толкнули Беллини к любовным приключениям, которые он считал «поверхностными и недолгими, потому что не отвечают моему сердцу». И все же он с каждым днем все больше отдавался этой жизни, потому что никогда не умел защищать свое любвеобильное сердце от постоянных искушений, какие могут встретиться на пути такого молодого, красивого и знаменитого артиста, как он.

Он понимал свою слабость и превращал ее в щит, чтобы обороняться. И тогда, не получая советов и не имея тормозов, он скатывался по лестнице грехов, пока не дошел до самого волнительного и бурного времени в своей жизни. Период этот начался в Генуе, когда он встретил Джудитту Турина, свое первое серьезное любовное увлечение. И Беллини оказался в сложной ситуации без достаточного опыта, лишенный нравственных опор. Единственный человек в Милане, кто мог помочь ему вернуться на прямую дорогу, была «мама» Поллини, с которой он был откровенен во всем. Но добрая синьора Марианна, несмотря на строгие нравственные и религиозные принципы, была также «женщиной, полной жизни», и ее сговорчивая совесть мешала ей всерьез критиковать не слишком-то пристойное любовное приключение, в которое пустился ее "сын». Похоже даже, что она поощряла его продолжать эту связь.

Другой человек, кто хоть и на расстоянии мог бы посоветовать освободиться от этого «романа», который с каждым днем все больше затягивал музыканта, был Флоримо Не верный друг, хоть и считал себя, исповедником и опекуном таланта Беллини, не реагировал как должно (и как ожидал сам Беллини) на рассказ о любовной связи с замужней женщиной, и не смог активно выступить против нее. Флоримо ограничился лишь упреком, что его друг губит свое здоровье и пренебрегает искусством. А потом примирился и признал свершившийся факт.

Этот бурный период, начавшийся в апреле 1828 года, длился до апреля 1833 года Целых пять лет черной лихорадки, переживаний, ошибок, уверток, сцен ревности, душевных страданий (не говоря уже о финальном скандале) «украшали» эту связь, лишившую музыканта покоя — позже он без колебания назовет все это «адом».

С отъездом в Лондон наступил период затишья, но вскоре в сердце Беллини вспыхнул свирепый пожар — любовь к Марии Малибран — пламя которого, к счастью, полыхало недолго благодаря твердости характера певицы — покорной исполнительницы замысла композитора, но безупречной женщины. Постепенно Беллини пришел в себя, и скандал, разразившийся в Милане в доме Турина, помог ему разобраться в природе своей любви.

Потом началась парижская жизнь. Поиски нового сюжета, соперничество с Доницетти, завоевание покровительства и благосклонности Россини, чувство стыда из-за того, что он целый год ничего не сочинял, стремление утвердиться в парижском музыкальном мире и взять реванш за поражение в Венеции — все это поставило его на ноги. Нужно было вернуться к счастливому состоянию Души, какое бывало у него, когда он повиновался голосу своего сердца, диктовавшему ему мелодии «Пирата», «Чужестранки», «Капулети», «Сомнамбулы», «Нормы», а также самые мучительные страницы «Беатриче», которую он считал не «худшей среди других своих дочерей».

Но нет очищения без власяницы, а власяницей, какую маэстро надел, была суровая дисциплина, на которую он обрек себя в уединении, в тишине, изнуряя возобновившимися муками рождения новых мелодий, И по мере того, как они возникали, музыкант чувствовал: все чище становится его сердце. Работа принесла ему успокоение, которого он искал, и в его письмах начало проскальзывать сожаление об ошибках прошлого.

«Я всегда работал, побуждаемый сохранением репутации и самолюбием, — писал он своей приятельнице графине Мартини после успеха «Пуритан», надеюсь и впредь поступать так же, ибо очень хочу все более прилежно заниматься, особенно теперь, когда избавился от любовных сетей, и да упасет меня боже от них на всю мою жизнь! Как я счастлив и спокоен, вы даже представить себе не можете…» И собирался начиная с января 1834 года упорядочить свою жизнь, создав семью.

Но и этот проект, если разобраться, оказался не очень-то реальным. Не столько из-за двухсот тысяч франков приданого, на которое он претендовал — что не так уж невозможно было найти, сколько из-за склада женщины, какую он хотел взять в жены. Поначалу ему приглянулась одна девушка, имя которой так и осталось неизвестным, но она была отвергнута, потому что «он не нашел в ней в высшей степени доброй морали и добродетельного поведения, какие должны отличать хороших жен…».

Второй претенденткой на его руку была молодая англичанка, чей «экстравагантный» характер подсказал ему направить свои поиски в другую сторону. И тогда он отправился совсем далеко: послал письмо Джудитте Паста, напомнив о старом, пришедшемся им обоим по душе плане — жениться на ее дочери Клелии. Он получил от отца ответ «чрезвычайно вежливый, но ледяной, не оставляющий какой бы то ни было надежды…».

В ожидании решения певицы баронесса Сельер, пожилая дама, очень привязанная к музыканту, хотела женить его на дочери знаменитого художника Ораса Верне[91], но Беллини обнаружил у нее такой «дьявольский и властный характер», что прошло всякое желание жениться на ней. Упрямо пытаясь подыскать музыканту жену, старая баронесса, отвергнув предложение отдать ему свою приемную дочь, еще слишком молодую (и «по натуре деспотичную», как он имел возможность заметить), выбрала новую кандидатуру — свою племянницу, которая показалась ему «тихой, не кокеткой, наверное, женщиной, какая годится для моей спокойной жизни композитора».

Эта девушка привлекла внимание Беллини еще зимой («Ее зовут Амели, она нежная и сможет вызвать любовь к себе»), но он отложил решение до тех пор, пока не выяснится вопрос с приданым, потому что Амели была бедной, и двести тысяч франков ей должен был дать муж баронессы. В любом случае надо было дожидаться лета, чтобы поухаживать за ней, потому что девушка и ее близкие собирались жить неподалеку от виллы, где гостил Беллини.

Но, как признается сам композитор, это были всего лишь прожекты, которые не могли закончиться ничем серьезным. «Получится — хорошо, — писал он, — не получится — неважно». Или же: «Господь бог до сих пор помогал мне, надеюсь, он и дальше не оставит меня». Но за этим равнодушием просматривалась истина, которую ему не удавалось скрыть. «Думаю, что не найду такую жену, какую рисует мне воображение».

В состоянии неопределенности его и застало известие о смерти Маддалены Фумароли. Сообщение потрясло музыканта — письмо Флоримо и стихи заставили его плакать, и слезы, появившиеся после стольких лет душевной пустоты, помогли ему понять, что сердце его уже очистилось от скверны. Он припомнил свое прошлое, сравнил с настоящим и постиг, что в его жизни были только две женщины, которых он по-настоящему любил — Маддалена и Джудитта. Он понял — благодаря нахлынувшим слезам — разницу между чувствами к той и другой своей возлюбленной.

«Известие о смерти бедной Маддалены, — ответил он другу, — бесконечно огорчило меня, и видишь, как получается: когда я перестал любить Джудитту, то не плакал, пи одной слезы не проронил — ее поведение не оставило в моей душе места для какого бы то ни было уныния. Но узнав горестную весть про Маддалену и прочитав стихи, которые ты положил на музыку, я горько расплакался, так что, видишь, мое сердце все еще способно страдать…» Благословенны эти слезы, омывшие его душу и вновь принесшие ему ощущение блаженства, какое он испытал, когда впервые увидел Маддалену. Теперь он хочет поговорить с ней — как бы ответить на ее просьбу, высказанную в романсе, сочиненном Флоримо.

«Уговори автора «Двух надежд» написать для меня стихотворение, столь же проникнутое добротой и нежностью, что и его стихи для Маддалены, и я положу его на музыку. Видишь, я с удовольствием повинуюсь твоему желанию написать мою песнь, посвященную ее памяти. Пусть это будет ответ на «Две надежды», конечно, нежный ответ — как будто я беседую с ее преданной душой!»

Он словно хотел возобновить с любимой девушкой беседы, какие были у них прежде, в полумраке гостиной в стиле рококо. Но разговор этот он поведет на языке, с помощью которого умел выражать свою душу. Речь его Маддалена понимала при жизни, и теперь оценить ее могла только «прекрасная душа» девушки. Словом, он будет говорить с ней на языке музыки.