Беллини

XXIV ОПЕРА, ОТ КОТОРОЙ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО НАЗВАНИЕ

В Неаполь друзья прибыли «после 44 часов счастливого плавания», как сообщил Беллини Сантоканале, то есть 25 апреля. Синьора Турина соскучилась в долгом ожидании: пребывание композитора на острове затянулось. Музыканта ожидали письма — одно было от Алессандро Ланари, спрашивавшего, не напишет ли он одну из двух опер, которые еще летом 1830 года согласился подготовить для театра Ла Фениче, чтобы 26 декабря открыть ею карнавальный сезон 1832/33 года.

Другое письмо пришло от адвоката Джузеппе Паста, мужа Джудитты, — тот просил Беллини согласиться написать новую оперу, потому что исполнять ее будет его жена, которая за 39 спектаклей, что прошли в Ла Скала, довела свою Норму до высочайшего художественного и технического совершенства.

Беллини ответил Джузеппе Паста заверением, что, несомненно, согласится на предложение Ланари: оговорит контракт во Флоренции, где музыкант остановится по пути в Милан для встречи с импресарио, который вел также антрепризу театра Пергола. Что касается сюжета, то он выберет его вместе с певицей, когда они будут отдыхать на берегах Комо.

В Неаполе Беллини пробыл совсем недолго. Собираясь в дорогу, он попрощался с друзьями, товарищами, почтенным маэстро и с Флоримо, который писал впоследствии: «Это был последний раз, когда я обнял его!» Восклицательный знак похож на слезу, скатившуюся по щеке друга при воспоминании о горестном прощании. Беллини уехал в ночь на 30 апреля, но не в почтовом дилижансе. Есть все основания полагать, что синьора Джудитта предложила композитору место в своей карете, где можно было путешествовать с большими удобствами. И очень возможно, Беллини отправился в путь прямо из Колледжа. Карета проехала по виа Костантинополи (где жила Маддалена Фумароли), свернула на виа Фориа, пересекла весь город и направилась на север в Рим. С вершины холма Беллини навсегда распрощался с Неаполем, который так любил и всегда называл «колыбелью моего музыкального детства».

О пребывании Беллини в Риме почти ничего не известно. Двое самых авторитетных биографов Беллини — Чикконетти и Флоримо — сообщают только, что как раз тогда в театре Аполло шла «Чужестранка», но нет сведений, присутствовал ли Беллини на спектакле. Есть также упоминание о том, что в столице католического мира композитор как человек верующий побывал в Квиринале, где в то время была резиденция папы, и преклонил перед ним колена. Георгин XVI подарил композитору золотой крестик, и тот всегда носил его на груди. Кроме этих данных, о пребывании Беллини в Риме больше ничего узнать не удалось. Можно предполагать, что маэстро прибыл в Рим 3 мая и уехал во Флоренцию 18-го, то есть оставался там около двух недель.

О том, что делал Беллини во Флоренции, некоторые сведения имеются — письмо самого композитора, в очень сокращенном виде опубликованное Флоримо. Но в наши дни мы наконец смогли прочитать его в подлиннике. Письмо помечено 24 мая и адресовано издателю Джованни Рикорди. В нем два интересующих нас сообщения. Первое — о встрече Беллини с импресарио Ланари и подписании контракта на оперу, которая откроет 26 декабря 1832 года сезон в Ла Фениче. Другое — о посещении маэстро представления «Сомнамбулы», премьера которой состоялась неделей раньше.

Хотя исполняли оперу Каррадори (первая Джульетта в «Капулети»), тенор Жильбер Дюпре[70] и бас Сальвадори, Беллини выражает недовольство. «Совершенно не узнать оперу, — пишет он Рикорди, — все темпы галопом, Каррадори холоднее льда, хористы орут как одержимые». В этом хаосе он сумел, однако, отметить и удачное: «Тенор Дюпре очень неплохо исполнил арию из второго акта, и Каррадори — каватину из первого. Остальное ужасно!» И восклицательным знаком он завершает эту неприятную для него тему.

Несмотря на столь резко раскритикованное исполнение, маэстро подчеркивал в письме, какой теплый прием оказала ему «любезная флорентийская публика, которая «пожелала приветствовать меня и наградить аплодисментами, когда узнала, что я в театре, так что мне пришлось целых два раза раскланиваться из небольшой ложи, где я сидел, чтобы поблагодарить и т. д. и т. д.».

Это «и т. д.» включает все: радость флорентийских зрителей, удовлетворение музыканта тем, что его приветствовала публика, которая еще не была с ним знакома, а также досаду на исполнение, так как оно могло быть лучше, если бы к нему лучше подготовились. Это единственные сведения — и несомненно, достоверные, потому что Беллини, никогда ничего не приукрашивал, рассказывая о своих успехах.

Когда композитор уехал из Флоренции и прибыл в Милан — неизвестно. Так или иначе, можно предположить, что в столицу Ломбардии он приехал в начале июня и сразу же отправился в Мольтразио, где гостил у Турина на вилле Пассалаккуа весь месяц.

Джудитта Паста уже отдыхала на своей роскошной вилле в Блевио, в этом своем оазисе, своем царстве. Великая певица наслаждалась отдыхом, прежде чем снова приняться за трудную работу — в августе ее ожидала целая серия спектаклей «Нормы» в Бергамо, по случаю проведения там ярмарки. Беллини тоже пригласили на родину Доницетти управлять репетициями своей оперы и следить за ее постановкой на сцене.

В Блевио у Джудитты Паста Беллини бывал, конечно, не раз. Они обсуждали сюжет новой оперы, которую он должен написать для Венеции. Не исключено, что, как и в предыдущие годы, Феличе Романи тоже принимал участие в этих встречах. На этот раз, однако, решить проблему оказалось труднее, потому что к обычной неудовлетворенности музыканта теперь прибавилась и другая трудность. Нужно было найти такой сюжет, в котором Паста опять стала бы главной фигурой, но при этом не повторяла бы свои прежние партии, и сюжетная ситуация тоже не походила бы на предыдущие. Трудности эти нелегко было преодолеть разом, поэтому предварительные обсуждения ничем не завершились. Решено было продолжить поиски.

1 июля Беллини вернулся в Милан и провел там весь месяц, не давая покоя поэту. «Чувствую себя хорошо, — писал он Сантоканале, — и занимаюсь тем, что ищу интересный сюжет для новой оперы». Но ни поиски музыканта, ни усилия либреттиста не меняли положения. Так прошел июль. В августе Беллини уже начал тревожиться, а Романи, напротив, был настроен оптимистически, потому что надеялся найти что-нибудь в пьесах, которые выписал из Парижа — он ожидал их со дня на день.

Беллини вместе с Джудиттой и Джузеппе Паста уехал в Бергамо 10 августа 1832 года. Они прибыли туда в тот же день вечером и остановились в одной гостинице.

Бергамская публика с большим интересом и нетерпением ожидала в этом году открытия сезона в театре Риккарди. Импресарио задумал сразить слушателей: включить в репертуар только две оперы, но обставить их со всей роскошью. Он выбрал оперу Мейербера «Крестоносец в Египте» и «Норму» Беллини. Главные партии были поручены Джудитте Паста, Лоренцани, Таккани, Реине и Негрини. Все это были певцы из Ла Скала. Были увеличены хор, основной и сценический оркестры. Особое внимание уделялось самой постановке.

Столь тщательная подготовка уже произвела немалое впечатление на публику, чье внимание, однако, привлекала прежде всего «Норма». Во-первых, это была новая опера Беллини, а во-вторых, всем известна ее история — после провала на премьере она шла почти сорок вечеров и каждый раз приводила в восторг тех же слушателей, которым поначалу не понравилась. Все это вызывало интерес и разжигало любопытство бергамасцев.

Однако, начав репетировать, Беллини оказался перед «жалким оркестром», который «сводил его с ума, и немало». Но чтобы не разочаровывать публику, он отнесся к своим бесплодным усилиям с философским смирением. «Что поделаешь, — писал он синьоре Турина, — мы рождаемся для того, чтобы страдать…» И с головой ушел в репетиции.

Премьера «Нормы» в Бергамо состоялась 22 августа 1832 года. Об огромном успехе, с которым она прошла, пусть расскажет сам Беллини. Сохранились два его письма по этому поводу. Одно — к Барбо, другое — к Романи. Письма эти, хоть и не такие нашумевшие, как сообщение, предназначенное для Флоримо о «фиаско, торжественном фиаско», но несомненно, достаточно известные и в любом случае — особенно письмо к Романи — очень важные, поскольку дополняют историю шедевра и отражают противоречивые, но искренние впечатления самого автора.

В письме к Барбо музыкант сразу же начал с главного: «Норма» потрясла весь Бергамо». Романи он описывает события премьеры более обстоятельно и обдуманно: «Наша «Норма» решительно произвела фурор… Она потрясла всех бергамасцев и массу любителей музыки, приехавших из Брешии, Вероны, даже из Милана. Это настоящий триумф… Было много аплодисментов и вызовов маэстро и певцов, аплодировали непроизвольно и единодушно. Находился бы ты здесь, тебя тоже вызывали бы на сцену».

Какая разница между безутешным письмом от 26 декабря 1831 года и этим — от 24 августа 1832 года. Различие это нужно как следует изучить, потому что и теперешний восторг, и прежнее отчаяние не были у Винченцо Беллини проявлением эйфории или депрессии, а отражали весьма определенное состояние души — боль, вызванную тем, что его не поняли, и радость — не столько от одержанной победы, сколько от встречи с самим собой.

И действительно, от самого Беллини мы узнаем, что послужило причиной этой радости, рвущейся из глубины его души. «Я нашел ее совсем другой: все живее и одухотвореннее», — пишет он Барбо о своей «Норме». А на следующий день повторит Романи: «Ты бы решил, что она изменилась. Мне она кажется совсем другой. Она произвела на меня чудесное впечатление…»

Говоря так, он не учитывал, что за время его отсутствия в Милане и Барбо и Романи имели возможность не раз послушать оперу в Ла Скала, причем исполнение ее от вечера к вечеру становилось все безупречнее. Ни тот, ни другой, наверное, не нашли бы в «Норме» ничего необычного. А Беллини спустя восемь месяцев заново «открывал» для себя свое сочинение. Теперь он увидел, что созданная им опера живет собственной жизнью и в ней вибрируют лучшие струны его души.

Вот почему «Норма» с течением времени показалась ему «другой» и произвела на него «чудесное впечатление», какое не возникало на премьере из-за утомительных репетиций, усталости, неуверенности в себе и предельного волнения певцов.

В Бергамо исполнители показали отличное владение партиями и «вложили в них много души». Теперь Беллини щедро благодарит всех певцов, особенно славного Реину, который в партии Поллиона, хоть и не сравнялся с Донцелли, но обнаружил «столько огня, что удвоил свой голос и свои габариты».

Но прежде всего впечатляла, конечно, великая интерпретация Нормы Джудиттой Паста. «Поет и декламирует так, что заставляет проливать слезы…» Многоточие-недомолвка принадлежит самому Беллини, который, должно быть, не хотел развивать эту тему, но все-таки не мог не излить душу: «Заставляет плакать даже меня…» — добавляет он почти шепотом. И теперь, когда признание высказано, он откровенно выплескивает на бумагу свои чувства, да кроме того, ведь он пишет другу Романи: «И я плакал, в самом деле плакал от истинного волнения, которым была переполнена моя душа».

Ему хотелось, чтобы это душевное волнение — творческое и в то же время глубоко человеческое — пережил вместе с ним и его поэт. «Мне мечталось видеть тебя рядом, — продолжает он, — чтобы разделить с тобой успех, мой добрый советчик и соавтор, потому что только ты понимаешь меня и моя слава неотделима от твоей…»

Многие общие друзья упрекали Романи за его нежелание приехать в Бергамо. Беллини еще раз повторил о своем сожалении, что поэта нет с ними: «Ты был бы, — заключает он, — очень доволен и нашей «Нормой» и твоим Беллини, который так признателен тебе и отвечает взаимными дружескими пожеланиями и любовью».

Благороднейшие слова, выражающие искренность, скромность и великодушие композитора, его желание поделить поровну с соавтором очень важный для них успех оперы, которая соединит их имена навечно. Мы не знаем, пробудили ли слова Беллини в душе Феличе Романи такое же волнение, какое испытываем сегодня мы, читая их. Нам известно только, что пройдет всего несколько месяцев, и поэт забудет о них.

Из Бергамо Беллини уехал 10 сентября и отправился прямо в Казальбуттано навестить синьору Турина, которая еще в июле заболела и уехала из Мольтразио. Музыкант тоже страдал в это время от мучительного фурункулеза на правой руке, из-за чего даже не мог писать. Но он быстро поправился и через восемь дней уехал в Милан.

Романи так и не подыскал еще сюжет для новой оперы, а из Парижа все еще не прибыли заказанные им пьесы. Беллини начал сильно тревожиться, принимая во внимание, что у поэта было много других обязательств — он обещал либретто Карло Кочча, Андреа Майокки, Меркаданте и Доницетти, оперы которых должны были пойти в Милане, Парме и Флоренции в этом же карнавальном сезоне. Романи начал писать либретто, но вовсе не для Беллини, хотя тот первым просил его. Неопределенность продолжалась.

Поиски становились все лихорадочнее, и беспокойство Беллини росло. Ему хотелось немедленно приняться за работу, а он еще не знал даже названия оперы. Однако либреттисту тревоги музыканта казались неоправданными. По контракту он должен был вручить ему «первую половину либретто в середине октября, а другую половину — в ноябре». Кроме того, он уже привык дотягивать все до последнего момента, то ли из-за своей лени, то ли по другим причинам, как это было с «Заирой», «Капулети» и «Сомнамбулой». Так чего беспокоится этот боязливый мальчик? Выходили они из положения прежде, выйдут и теперь!

Но Беллини словно предчувствовал что-то недоброе. Он жил будто в каком-то кошмаре. Музыкант оставался в Милане и без конца теребил своего поэта. На всякий случай он уговорил импресарио Ланари перенести премьеру новой оперы на февраль 1833 года, а в декабре 1832 года показать на открытии сезона «Норму» — для Венеции оперу неизвестную.

Последние дни сентября прошли в поисках сюжета и в ожидании пьес из Парижа. В начале октября наконец-то появились какие-то идеи и решено было на чем-то остановиться. Мы не знаем, посоветовал ли этот сюжет кто-нибудь из близких или далеких друзей, подсказали ли пьесы, полученные наконец из Франции, или соавторы вернулись к прежней идее, отложенной в ожидании чего-то лучшего. Известно только, что поэт и музыкант остановили свой выбор на драме Александра Дюма «Кристина, королева Швеции», которая шла в Париже еще с 1830 года.

Это была огромная, нескончаемо длинная пьеса — пролог, четыре действия и эпилог — со множеством действующих лиц, сложнейшей интригой, а в центре событий находилась странная женщина, у которой место сердца занимал еще один мозг. Пьеса не грешила сентиментальностью — в ней сталкивались противоречивые характеры, отчего возникали эффектные сценические ситуации. В опере их нужно было упростить, а также укрупнить и сделать более страстной партию героини, предоставить музыке центральную роль, что было характерно для оперы XIX века.

Перечитывая сегодня эту столь многолюдную пьесу Дюма, нам трудно понять, как могла она, пусть даже ненадолго, привлечь Беллини, причем настолько, что он согласился писать на ее основе музыку. «Она кажется мне интересной, — делился он впечатлениями о драме в письме Сантоканале 6 октября, — и я очень рассчитываю на нее, потому что ею займется Романи, мой умелый и любимый поэт». Эти эпитеты, пожалуй, могут объяснить, почему композитор согласился. Должно быть, он надеялся, что Романи сократит пьесу и приспособит ее к требованиям оперного театра. Он выделит, конечно, главное действующее лицо — королеву Кристину, и партия даст возможность Джудитте Паста показать новые грани своего таланта, а вокруг героини останутся только те события, которые отберет поэт, вписав их в лаконичную форму оперного либретто.

Вполне возможно, что был даже составлен план либретто, то есть намечены сцены и эпизоды, какие нужно было изложить в стихотворной форме. Беллини сумел вырвать у поэта обещание вскоре принести ему первые строфы и уже собирался приняться за сочинение новой оперы. Однако неизвестно, сдержал ли Романи свое обещание, начал ли Беллини писать музыку «Кристины» и насколько продвинулась работа. Здесь все биографы умолкают, а в переписке музыканта мы обнаруживаем пробел за целый месяц — с 6 октября по 3 ноября 1832 года. Видимо, в этот период произошли события, заставившие маэстро выбрать другой сюжет для оперы, какую он должен был представить по заказу Венеции.

В Ла Скала 12 сентября начался осенний сезон, открывшийся оперой Меркаданте «Каритеа, испанская королева», между актами которой был исполнен, как это было принято тогда, «серьезный» балет, то есть хореографическое действо на драматический сюжет знаменитого балетмейстера Монтичини «Беатриче ди Тенда». Балет шел с большим успехом — о нем хорошо отзывалась пресса, и спектакль держался в репертуаре весь сезон, до конца ноября.

Очень возможно, что Беллини, которого с Меркаданте связывала тесная дружба, возвратившись в Милан, вскоре после 18 сентября, присутствовал на представлении его оперы, балет же не смотрел, а если и смотрел, то без особого интереса. Как раз в эти дни он вместе с Романи искал сюжет для новой оперы, и если ему сразу не пришло в голову воспользоваться содержанием балета Монтичини, то значит, он либо не видел его, либо не обратил на него внимания.

И указала ему на «Беатриче ди Тенда», как на отличный сюжет для оперы Джудитта Паста. Это произошло, конечно, после 6 октября, то есть после того, как поэт и музыкант уже остановили свой выбор — возможно, даже с согласия Паста — на «Кристине, королеве Швеции» Дюма. Посмотрев балет «Беатриче ди Тенда», певица ни на чем не настаивала, она лишь высказала о нем положительное мнение: главная героиня балета — благородная женщина, оклеветанная и страдающая, подобно Анне Болейн, с успехом исполняемой ею, и к тому же напоминает Марию Стюарт.

Беллини весьма внимательно прислушался к мнению Джудитты Паста. Для маэстро подсказка эта была словно луч света, находка, к тому же прекрасный повод угодить певице и отказаться от сюжета, который, вполне возможно, со временем привлекал его все меньше и меньше. В конце октября Паста уехала в Париж в Итальянский театр. Беллини остался в Милане, но продолжать работу над «Кристиной» больше не мог.

Нужно было убедить Романи отказаться от прежнего сюжета и заняться «Беатриче ди Тенда». Ведь то немногое, что они оба, и поэт, и музыкант, уже сочинили, вполне можно было использовать в повой опере. Романи мог опереться на балетное либретто, очень театральное и уже благосклонно принятое публикой. Необходимо было как следует взяться за поэта и заставить его проглотить очередной «каприз» неисправимого катанийца.

Беллини решил прибегнуть к обычному, уже испытанному приему — попросить поговорить с Романи кого-нибудь из друзей, например, синьору Джудитту Турина, которая в этот момент весьма кстати находилась в Милане. Этот маневр не раз удавался прежде, он должен был успешно завершиться и теперь. Синьора Джудитта охотно согласилась принять участие в этой военной хитрости, и Романи был приглашен в дом Канту.

Должно быть, бомба разорвалась за обедом. Поэт растерялся и даже, наверное, был весьма недоволен, что не может дать волю своему возмущению новым фокусом, который выкинул Беллини. Конечно, Романи объяснил синьоре, что изменить сюжет уже невозможно. Но Беллини тут же возразил ему, пустив в ход все свое красноречие и приведя целый каскад доводов, ошеломивших поэта. «С трудом переубедил Романи, — напишет музыкант Джудитте Паста, — с трудом, но убедил и обоснованными доводами».

Прежде всего, новый сюжет нравился Джудитте Паста куда больше, чем «Кристина», либретто которой, как только оно будет закончено, поэт может предложить какому-нибудь другому композитору. План «Беатриче» сделать гораздо проще, поскольку можно использовать либретто балета. Если заключительная сцена в чем-то похожа на финал «Анны Болейн» Доницетти, то ведь она сходна и с финалом «Марии Стюарт» Шиллера. И Романи имел право повторить любой поворот ситуации, еще не использованный в оперном театре, и открыть возможность трагическому темпераменту Паста показать себя с той же силой, что и во многих сценах «Нормы». Таковы были «обоснованные» доводы маэстро, естественно, приправленные поощрительными улыбками синьоры Джудитты Турина и горячими объятиями неисправимого Беллини.

Романи вынужден был согласиться — «из любви к Беллини и уважения к синьоре», как объяснит он потом. Композитор оставил его «исполненным желания работать» и надеялся, что поэт скоро даст ему первые стихи нового либретто. Довольный, что удалось сделать приятное Джудитте Паста (да и самому себе), а также избавиться от ненавистной «Кристины», маэстро 3 ноября поспешил сообщить об этом певице:

«Можете считать меня сумасшедшим, но дело сделано, и я надеюсь, будет иметь прекрасные результаты. Сюжет заменен, и мы начнем писать «Беатриче ди Тенда»… Сюжет вам нравится, как вы сказали мне в тот вечер, когда посмотрели балет, последняя сцена очень похожа на финал «Марии Стюарт», и Романи может прекрасно передать эту сцену Шиллера, которая вам так по душе, поскольку дает большие возможности для певицы вашего масштаба, сам по себе сюжет тоже интересен — все это весьма и весьма меня радует. Романи, — заключает Беллини, — сделает так, что не будет пи малейшего сходства с «Анной Болейн», он исполнен желания работать, и я хочу, чтобы он так же охотно и поскорее написал хотя бы первый акт…»

Однако желания работать хватило у поэта очень ненадолго, а что касается «прекрасных результатов», на которые рассчитывал Беллини после замены сюжета, то надежды его не оправдались ни в малейшей степени.