Беллини

XIV РОЖДЕНИЕ И ТРИУМФ «ЧУЖЕСТРАНКИ»

Романи почти тотчас же принялся за работу, и первым плодом его усилий стал хор интродукции — баркарола, открывающая оперу, а музыку к ней Беллини написал за одно утро. Это было 9 сентября, как пометил композитор в углу страницы, на которой начал свое новое творение.

Он с удовольствием сочинял музыку. Баркарола «очень нравится мне, и если хор не сфальшивит, она произведет большое впечатление», тем более что «исключительно новое для Милана сценическое решение обеспечит успех…». Он имеет в виду находку поэта, который разместил хористов в лодках; каждая группа поет свой куплет, и только под конец голоса сливаются в единый ансамбль.

Беллини говорил, что написал музыку на эти строфы в бретонском духе. Но тот, кто имеет возможность познакомиться с этими страницами партитуры, убедится, что Бретань тут совсем ни при чем, потому что мелодии баркаролы, несомненно, повторяют напевы сицилийских народных песен, и, конечно, согласится с замечанием композитора о характере родных ему кантилен — «они такие изящные и светлые, что легко запоминаются…» Словом, это было хорошее начало, предвещающее еще более удачное продолжение.

Однако сочинение «Чужестранки», которое, казалось, должно было лететь вперед на всех парусах, после появления баркаролы внезапно остановилось: довольно тяжело заболел Романи. Он слег с воспалением мочевого пузыря, «с высокой температурой… и ему пришлось выдержать 24 пиявки и четыре кровопускания…». Эта задержка, с одной стороны, конечно, огорчила Беллини, а с другой — дала ему надежду, что дата премьеры будет отодвинута.

На всякий случай он продолжал сочинять «разные наброски, которые, если придутся кстати, произведут впечатление». Он чувствовал, что полон творческого горения, и персонажи новой оперы воспламеняют его воображение. Но все же сомневался, что Романи, даже если вскоре поправится, сможет тотчас же взяться за работу. Правда, ему хотелось, чтобы произошла некоторая заминка: она могла стать единственной причиной, по которой имели право переместить дату премьеры, назначенную на тот тревожный декабрьский вечер. Однако ему хотелось также, чтобы болезнь Романи не затягивалась надолго, ибо в таком случае дирекция театра может заставить его сотрудничать с Гаэтано Росси. «Вот от чего я пришел бы в отчаяние…» — восклицает он, словно творя заклинание.

Но все обернулось так, как ему мечталось. Романи начал поправляться, правда, настолько медленно, что раньше конца сентября не был в состоянии приняться за работу. «Антреприза пока молчит, — писал Беллини, — но я думаю, вряд ли мы сможем открыть сезон…» И он оказался прав. Сезон начался оперой Россини «Осада Коринфа».

Теперь он сможет работать спокойно, имея в своем распоряжении более четырех месяцев. Он даже хотел уехать на время за город, не для того, чтобы поправить здоровье, а потому что «хороший воздух не повредил бы ему…». Но от этого плана пришлось отказаться.

Он не мог работать из-за отсутствия стихов и вынужден был не покидать поэта и часто навещать его, чтобы своим присутствием напоминать о сочинении, которое им предстояло создать совместно.

В это же самое время, конец лета — начало осени, другая миланская семья привечала его в своем доме — семья Кантý. Музыкант бывал там из-за Джудитты Турина — той самой синьоры, с которой познакомился в Генуе. Она приходилась дочерью Джузеппе Кантý, богатому торговцу шелком, а муж ее Фердинандо Турина был богатейшим кремонским предпринимателем. Семья Турина имела дом и земельные угодья в Казальбуттано. Кроме того, у них имелся особняк в Милане. Но когда синьора Джудитта приезжала в ломбардскую столицу — а это, похоже, случалось довольно часто, потому что в глуши, каким было тогда это местечко, ей жилось скучно, — она предпочитала останавливаться в доме отца, у своих родных. И вот тут в палаццо Кантý, в квартале Сант-Андреа, Беллини встречали с огромным почетом, который очень скоро превратился в живейшую привязанность, так что, можно сказать, он стал членом семьи.

Некоторые биографы Беллини считают, что он уехал за город осенью этого года вместе с семьей Кантý. Однако тут имеются некоторые разночтения. Одни утверждают, что музыкант поехал в Дезио, на холмы Брианцы, другие полагают, что он отправился в Мольтразио, на озеро Комо, но в обоих случаях для того, чтобы переждать, когда можно будет приняться за сочинение «Чужестранки». И в результате получилось так, что оба эти местечка оспаривают право считать своим гостем Беллини, и в каждом из них имеется мраморная доска на стене той виллы, где, как полагают, он жил вместе с семейством Кантý осенью 1828 года. Почти несомненно, однако, что это не соответствует действительности.

Беллини покинул Милан — единственный раз, и это подтверждено документально — вероятно, вместе с Кантý в начале октября. Но отправились они не в Дезио и не в Мольтразио, а в Бураго, в маленькое местечко между Вимеркате и Монца, то есть в совершенно противоположную сторону от той, какую указывают биографы. О пребывании в Бураго сообщает сам Беллини в одном из писем к Флоримо, жалуясь, что ему надоело сидеть там, потому что, между прочим, с того дня, как он приехал, начались дожди, и у него такое ощущение, будто он оказался «в воде, словно вяленая треска…».

Беллини дает понять, что уехал туда на несколько дней, воспользовавшись слишком медленным выздоровлением Романи. Однако мама Поллини присылала Винченцо обнадеживающие новости, и он даже стал надеяться, что скоро примется за работу.

Новые стихи для «Чужестранки» музыкант получил, видимо, 10 октября, и с тех пор смог уже без всяких перерывов вплотную заниматься сочинением оперы. Но нет никакого другого документа, который позволил бы уточнить, уезжал ли он из Милана еще раз. Так что трудно сказать, какие имеются основания для утверждения, будто «Чужестранка» была сочинена в Дезио или Мольтразио. Видимо, нужны еще какие-то факты, которые подтвердили бы то, что написано на мраморных досках в этих местечках. Беллини приезжал в Мольтразио позднее, летом 1830 года, но отдыхал не на вилле Галлона, где укреплена доска, а на вилле Пассалакуа, которую снимали Кантý или Турина. А на вилле Галлона жила только синьора Турина, уже после того, как, расставшись с мужем, приехала в эти места, связанные с дорогими для нее воспоминаниями.

Пришло время опустить занавес после второго действия драмы Маддалены Фумароли. Флоримо, наблюдая из Неаполя за жизнью Беллини, имел возможность заметить, как развивалась она и как со временем рвались в душе его друга многие связи с прошлым.

«Его переписка с Маддаленой претерпела обычные стадии, — сообщает Флоримо. — Поначалу письма были восторженные, потом более рассудительные, далее убеждающие в необходимости смириться с судьбой и под конец почти холодные… Очевидно, что успех «Пирата»… оказался первым толчком, низвергнувшим с пьедестала эту любовь, которая прежде готова была бросить вызов времени и судьбе».

«Беллини успокоился. Из его писем видно, что он больше рассуждал, чем любил, и любовь сменилась в его сердце куда более пылкой страстью к славе…»

Флоримо не мог выразиться точнее: не обвиняя и не оправдывая друга, он беспристрастно выставляет его на суд истории. Я бы даже сказал, он делает это почти непроизвольно, если бы не было известно, что холодный и рациональный калабриец был первым, кто противодействовал этому чистому юношескому чувству. Именно поэтому его поведение выглядит абсолютно логичным.

Логичным представляется и поведение супругов Фумароли, которые уступили не столько постоянству чувства своей дочери, сколько «славе, сотней труб восхвалявшей Беллини». Его успех свидетельствовал о том, что юноша приобрел некоторое положение. По этой причине на возобновленное предложение Марсильи (четвертое и самое горестное) Фумароли снизошли к нему и дали согласие на брак Маддалены и Беллини, который теперь вовсе и не просил руки девушки.

Кто побудил Марсильи сделать подобный шаг, неизвестно, даже Флоримо не догадывается об этом. Он предполагает, что художник мог сделать это по просьбе «бедной Маддалены». Факт тот, что единственным человеком, который ничего не знал о предложении руки, сделанном от его имени, был сам Беллини. Вдруг он получил согласие, которого уже давно не ждал и которое «не могло прийти в более неподходящий момент», как пишет Флоримо, знавший, в каком затруднительном положении находился его друг в то время. Это случилось в самый разгар ссоры Беллини с Барбайей из-за постановки «Пирата» в Сан-Карло и в наиболее волнующий момент, когда вспыхнула безумная страсть Беллини к Джудитте Турина.

Почти несомненно, что о согласии родителей девушки на брак дочери с музыкантом ему сообщила сама Маддалена, верившая в скорое и счастливое осуществление своей чистейшей мечты о любви. Но ей пришлось трижды обратиться к Беллини, прежде чем она получила ответ, которого, конечно, не ожидала. Ответ отрицательный.

Что написал Беллини Маддалене, мы знаем очень приблизительно и только из весьма туманных намеков Флоримо, конечно же, читавшего его ответ девушке и знавшего истинные чувства Беллини. Флоримо старается объяснить (если не оправдать) отказ своего друга и не лишить этот светлый юношеский эпизод первоначального романтического ореола.

«Это было мужественное намерение посвятить себя исключительно своему искусству? Или это сделано потому, что былое пламя уже угасло? — задается вопросами его преданный друг и отвечает: — Возможно и то, и другое, скорее последнее: все люди одинаковы…» К сожалению, несчастная Маддалена так и не сможет уговорить себя забыть свою мечту, и, несмотря на отказ, надежда будет жить в ее бедном больном сердце до самой смерти.

Что же до «мужественного намерения» Беллини, то тут Флоримо говорит неправду. Он знал, что как раз в это время в жизни его друга назревали события, каких лучше было бы избежать. А он, напротив, вместо того, чтобы вовремя вмешаться и спасти артиста от страсти, которая пять лет держала его в своих сетях, предпочел промолчать. Когда же заговорил снова, то лишь для того, чтобы благословить то, что должен был бы осудить.

К сочинению «Чужестранки» Беллини вновь приступил в середине октября. Романи, уже совсем поправившийся, регулярно передавал ему стихи, и он писал музыку без всякой спешки. Болезнь поэта в какой-то мере пошла на пользу опере, потому что премьера ее была перенесена с декабря 1828-го на февраль 1829 года. Беллини работал с радостью и был доволен музыкой, сочиненной им. Впервые и, пожалуй, единственный раз мы не слышим жалоб музыканта на трудности в работе.

Можно было бы проследить эпизод за эпизодом, как рождалась «Чужестранка», поскольку Беллини сообщал обо всем в своих письмах, но переписка его, в которой начиная с октября и без того уже немало пробелов, 27 декабря вдруг резко обрывается. А жаль, потому что всегда интересно заглянуть через замочную скважину в комнату, где музыкант создает мелодии, которые сохранят его имя для потомков.

Беллини искренне верил в события, происходящие в либретто, и переживал за героев, возникающих на сцене в его воображении. Будь иначе, разве мог бы он вложить всю свою душу, сотканную исключительно из музыки, в этих марионеток, какие действуют в запутаннейшем и нелепом сюжете «Чужестранки»? Вот вкратце содержание либретто.

Граф Артур ди Равенсталь, жених Изолетты, дочери графа Монтолино, воспылал внезапной страстью к незнакомой женщине под черным покрывалом, которая одиноко живет в хижине на берегу соседнего озера. Местные жители — дело происходит в Бретани — зовут ее Чужестранкой и считают колдуньей. Артур отправляется к ней, чтобы расспросить о ее жизни и признаться в своих чувствах, но таинственная незнакомка отвергает его, не скрывая, однако, своей печали.

Возле хижины, где живет Чужестранка, Артур встречает барона Вальдебурга, своего друга. Тот заклинает его освободиться от чар этой колдуньи и жениться на девушке, которая его любит. Появляется Чужестранка, и Артур понимает, что Вальдебург знаком с ней, так как они порывисто бросаются друг другу в объятия. Ослепленный подозрением и ревностью, обезумевший граф вызывает друга на дуэль, ранит его и бросает в озеро. На крик раненого прибегает Чужестранка. Она объясняет Артуру, что тот убил ее брата. Женщину арестовывают и обвиняют в убийстве. Артур, чтобы спасти ее, признается, что это он виноват в смерти Вальдебурга.

Но Вальдебург не погиб. Оправившись от ран, он неожиданно появляется на суде, который должен вынести приговор Чужестранке и Артуру. Вальдебург прощает друга, но при условии, что тот сдержит обещание и женится на Изолетте.

На церемонии бракосочетания незаметно появляется Чужестранка. Видя, что Артур все еще колеблется и по-прежнему охвачен безумной страстью к ней, она выходит из своего укрытия и сама вводит жениха и невесту в собор. Но произнеся перед алтарем «да», которое теперь на всю жизнь связывает его с Изолеттой, Артур раскаивается в этом и, гневный, выходит из собора в сопровождении гостей и народа. Тут Чужестранку узнает приор. Он возвещает присутствующим, что перед ними королева, которая должна занять трон, принадлежащий ей по праву рождения. Артур, видя, что все его надежды рушатся, вонзает себе в грудь кинжал и надает к ногам Чужестранки.

Партии в опере были распределены так: сопрано Энрикетта Мерик-Лаланд пела Чужестранку, тенор Доменико Реина — Артура, «такого отчаявшегося и экзальтированного по характеру», баритон Антонио Тамбурини — Вальдебурга, человека «сдержанного, приятного, серьезного и интересного», меццо-сопрано Каролина Унгер — Изолетту. Эпитеты, приведенные выше, принадлежат самому Беллини и говорят о том, с каким вниманием он изучал характеры героев и с какой тщательностью подбирал певцов, заботясь об их вокальном и актерском мастерстве. Больше ничего, к сожалению, мы не можем добавить к истории создания «Чужестранки» и к известному эпизоду, когда музыкант и поэт почти импровизировали знаменитую финальную арию «Чужестранки», которая драматически завершает оперу.

Дойдя до этой сцены, где несчастная королева должна петь над трупом Артура, музыкант не знал, как быть дальше, потому что стихи, которые написал Романи, не выражали того отчаяния, какое слышалось ему в этом эпизоде.

По просьбе Беллини поэт несколько раз переделывал стихи, но композитор по-прежнему не был удовлетворен ими. Романи потерял терпение:

— Не понимаю, что же тебе здесь нужно… — возмутился он, и Беллини с горячностью объяснил:

— Мне нужны стихи, в которых звучали бы одновременно мольба и упрек, угроза и отчаяние… — И, сев за рояль, он заиграл волнующую музыку, исполненную печали, безнадежности и страсти.

Тогда поэт понял, что от него требуется, и столь же вдохновенно сымпровизировал стихи знаменитой финальной арии «Or sei pago, о ciel tremendo…» («Теперь ты довольно, жестокое небо…»).

Миланская публика ожидала «Чужестранку» также с большим интересом, может быть, даже с еще большим, нежели «Пирата». Такое нетерпеливое ожидание беспокоило Беллини, и он признается Флоримо: «Это игральная кость, которую я слишком часто бросаю…» Он знал, что ставкой в подобной игре будет его репутация, приобретенная «Пиратом», и даже считал, что не способен больше «выдавить из себя какую-нибудь оперу после «Пирата», в Милане…».

Но он же первый по мере того, как создавалось его новое творение, «открывал свое сердце самым большим надеждам», которые превратились в уверенность на первых же репетициях «Чужестранки», а они начались, как всегда, когда ставилась новая опера, примерно за месяц до премьеры. Очень возможно, вел их за пультом сам Беллини, потому что краткая заметка в газете «И театри» сообщает, что Алессандро Ролла, первая скрипка и дирижер Ла Скала, появился на репетициях оперы только 10 февраля, то есть почти накануне спектакля.

Была зима, а она, особенно в феврале, не щедра на ласки к добросердечным миланцам. Поллини смог побывать на репетиции одного первого акта, а дальше был вынужден сидеть дома из-за ревматизма, терзавшего его руку. Но добрая синьора Марианна оказалась выносливее мужа. Несмотря на недуги, на которые без конца жаловалась, она смогла прийти на премьеру «Чужестранки» и отослала Дзингарелли отчет, заслуживающий того, чтобы познакомиться с ним, так же как и с подводящим итог письмом, какое Беллини отправил дяде Ферлито.

Отчет синьоры Поллини написан не журналисткой, а милой старушкой, которая глазами матери смотрит на своего дорогого и знаменитого сына. Вот нехитрое и волнующее повествование мамы Марианны:

«Не просто хороший прием, не успех, а восторг вызвала опера моего Беллини. Вы уже получили письмо моего мужа, который сообщил вам о репетициях. Я присутствовала на генеральной репетиции, на премьере 14 (февраля), но смогу ли я рассказать об этом? Скажу только, что приняли Беллини беспримерно. Два раза в первом акте его вызывали, пять раз во втором: ему пришлось выйти на сцену под горячие возгласы публики и восторженные радостные крики. Бедный юноша едва сознания не лишился от радости и благодарности за прием.

Вчера было второе представление, и мой муж не выдержал и отправился послушать оперу, а в первый вечер он не смог из-за того, что сильно болела рука. Я дождалась его возвращения, и что я должна сказать вам? Он очарован красотой музыки и искусством певцов.

Лаланд — это ангел, в каждом звуке ее слышна душа, и лучшего просто быть не может. Она восхищает какой-то совершенно новой манерой. Тамбурини — еще один театральный ангел, держится прекрасно и исполняет свою партию с величием, какое редко бывает у певцов. Реина, тенор, пылкий и горячий, словом, музыка моего сына была исполнена так, что лучшего и желать невозможно…

«Чужестранка» стоит многих «Пиратов», и я желала бы, чтобы Флоримо был рядом со мной в театре в тот первый вечер и мы могли бы вместе получить наслаждение, которое чем его больше, тем сильнее заставляет переживать… Возблагодарим господа за все…

Вы настойчиво советуете мне помогать моему сыну. Что я могу? Он властелин всего Милана, и мой удел, как я уже писала, исполнять обязанности домоправительницы и кассирши. Теперь мы разбогатеем, и я буду управлять капиталом. Постараюсь творить добро так, чтобы он был доволен мною. Он целует вам руки и шлет заверения в глубочайшем почтении…»

Ко всему этому следует добавить малоизвестные факты, которые на следующее утро после первого представления сам Беллини поведал Феличе Романи, уехавшему в Венецию задолго до премьеры. Короткое, стремительное, нервное письмо — первые впечатления музыканта от этого поистине необычайного успеха.

«Чужестранка» намного превзошла «Пирата», — сообщает он, — аплодировали всем без исключения сценам… Восторг миланцев невозможно описать. Я выходил семь раз из ложи и столько же певцы. Все прошло так, как мы даже представить себе не могли. Мы вне себя от восторга… Примите с этим письмом мою признательность, потому что своим успехом я наполовину обязан вам, мой добрый друг. Будьте всегда таким же, и мы сделаем с вами весьма блистательную карьеру…»

Он еще не перешел на дружеское «ты» с Романи, но все уже шло к этому, тем более теперь, после столь бурного проявления радости, по сравнению с которым послание дяде Ферлито, написанное на другой день, выглядит едва ли не спокойным рассуждением и потому также, что в нем мы впервые видим оценку Беллини своего творчества и определение собственного места в музыкальном искусстве: «Публика считает меня гением-новатором, а не плагиатором властного таланта Россини».

Со своей стороны, Флоримо, получив известие о новом успехе друга, поспешил сообщить о нем родственникам Беллини в Катанию, прибавив, что очень рады ему воспитанники Неаполитанской консерватории и остался очень доволен Дзингарелли, который не раз говорил в эти дни своим ученикам: «Беллини начал свою карьеру с того, чем все мы ее закончили…» Через несколько месяцев эти слова повторит Россини.

В других письмах — Тамбурини к Флоримо, а также Ролла к Дзингарелли — мы находим подтверждение успеха Беллини с прибавлением новых подробностей. Миланская пресса отметила это событие восторженными статьями, вызвавшими, правда, некоторые споры о беллиниевском стиле и прежде всего о самой главной его особенности — романтической приподнятости.

«Один образованный и в равной мере любезный читатель», как характеризует его газета, а на самом деле один из тех болтунов, что слишком горячо интересуются музыкальными проблемами, тогда как с гораздо большим успехом могли бы заниматься разведением кроликов или прилежным выращиванием хлопка, затеял одну из скучных и нудных дискуссий, не имеющих никакого смысла, но всегда находящих прессу, которая страдает от недостатка материала, чтобы заполнить свои страницы.

Однако, несмотря на споры, скорее благодаря им «Чужестранка» продолжала идти в Ла Скала со все нарастающим успехом. 20 марта этой оперой закрылся карнавальный сезон 1829 года, мало того, состоялось еще семь дополнительных спектаклей и вдобавок один — последний перед началом весеннего сезона — в пользу кассы взаимопомощи музыкантов оркестра.

А Беллини уехал в Парму еще 17 марта. И здесь получил от дяди Ферлито известие о том, что мэрия Катании намерена наградить его золотой медалью, которая будет специально отлита в честь его заслуг перед родиной. Медаль эта (он получит ее в следующем году), а также похвальное письмо маэстро Дзингарелли — полное «многих и многих выражений, которые заставили меля прослезиться, настолько я был растроган» — были самой большой радостью, какую принесла ему новая опера. «Чужестранку», как и следовало ожидать, он посвятил синьоре Джудитте Турина.