Беллини

XXV «В ТУ НЕСЧАСТЛИВУЮ ПОРУ»

Обещания Феличе Романи стоили еще меньше, чем вошедшие в поговорку клятвы моряков, — поэт забывал их сразу же, как только они слетали с языка. Но слово, данное Беллини, он помнил вовсе не потому, что хотел непременно его сдержать. Он задумал отомстить Винченцо — уж слишком вертел им этот капризный мальчишка, заслуживающий хорошего урока. Внезапная замена сюжета, да еще в то время, когда он перегружен заказами, не устраивала либреттиста. Это было насилие, за которое Беллини поплатится еще более долгим, чем всегда, ожиданием — поэт отложит либретто «Беатриче» в сторону, а когда начнет наконец над ним работать, то станет отмерять стихи пипеткой.

Видимо, таков был зарок, какой дал себе Романи. И он собирался сдержать его, не считаясь с последствиями. Беллини быстро почувствовал маневр поэта, ибо остался без стихов, то есть без первоосновы для сочинения музыки, а время между тем неслось стремительно. Кончился ноябрь. Маэстро едва продвинулся в работе над «Беатриче» — написал лишь несколько номеров для первой картины. А опера должна была выйти на сцену в феврале.

Тем временем подошла пора отправляться в Венецию и заниматься постановкой «Нормы», которой 26 декабря открывался оперный сезон в театре Ла Фениче. Беллини выехал рано утром 7 декабря вместе с Джудиттой и Джузеппе Паста прибыл туда на следующий день. Новая встреча с «оригинальным и прекрасным» городом не уменьшила беспокойства, мучившего его. Он находился в Венеции, но не мог работать над «Беатриче», как надеялся, потому что Романи перед отъездом, несмотря на все заверения, совсем не дал ему стихов, а на просьбу и упреки музыканта отвечал улыбками, новыми уверениями и обещаниями, которые и не думал выполнять.

Приехав в Венецию, Беллини вынужден был сообщить импресарио Ланари, как обстоят дела: почему он не может работать над оперой. Если так будет продолжаться и дальше, заявил он, то возникнет серьезная угроза — музыкант и импресарио не выполнят обязательства, взятые ими перед венецианской публикой.

Ланари немедленно принял меры: ведь Романи тоже связан контрактом, который обязан выполнять. Музыкант должен был получить первую половину либретто в октябре, а другую — в ноябре. Но если даже отодвинуть срок на месяц из-за вынужденной замены сюжета, то текст должен быть готов в декабре. Поскольку шла уже вторая декада декабря, а поэт не закончил еще и первый акт, необходимо призвать его к выполнению обязательств. И дабы заставить его уважать их, Ланари не нашел лучшего способа, как прибегнуть к помощи австрийской полиции.

Импресарио лично обратился к властям 14 декабря, требуя воздействовать на поэта Романи, напомнив ему о последствиях, какие могут возникнуть из-за срыва начала сезона в Ла Фениче. Письменное заявление было скреплено визой губернатора графа Шпора и спешно отправлено в Милан. Здесь не стали терять времени. Поскольку дело было срочное и исходило от важной особы, все было совершено очень быстро: двое полицейских постучались в двери к поэту Феличе Романи — подданному его величества короля Сардинии, либералу по убеждениям и поступкам — и любезно предложили ему явиться в комиссариат для беседы по касающемуся его вопросу. Столь же любезно откланявшись, служители закона водрузили на свои головы фуражки с блестящими козырьками и удалились.

Поэт был немало озадачен подобным визитом и приглашением. За время жизни в Милане его еще пи разу не вызывали в комиссариат. Было отчего заволноваться, тем более что австрийская полиция не имела обыкновения беспокоить себя по пустякам.

Однако далее произошло нечто не совсем понятное. Комиссар полиции встретил Романи самой приветливой улыбкой и объявил, что ему поручено передать поэту просьбу губернатора Венеции. Его светлости кажется, что знаменитый поэт совершенно забыл об одном обязательстве, которое записано в контракте с импресарио театра Ле Фениче и касается либретто для оперы — для новой, обязательной в сезоне оперы. Срок представления, указанный в контракте, давно истек. Губернатор позволил себе вмешаться в это дело, ибо оно имеет важное общественное значение, кроме того, ему хотелось вывести из затруднения импресарио и композитора, которые несут прямую ответственность перед венецианской публикой. Лично он, миланский комиссар, надеется, что это любезное напоминание губернатора Венеции вызовет немедленный ответ со стороны поэта — ответ, который развеет всякую озабоченность и не вынудит полицию прибегнуть к более энергичным мерам.

Нетрудно представить, что испытал Романи после столь любезного предложения уважать взятое на себя обязательство. Он сам позднее — гораздо позднее, когда закончит либретто и сможет излить накопившуюся желчь — будет уверять, будто энергично возражал полицейскому чиновнику, но истина, которая явствует из официальных документов, выглядит совсем иначе.

Вынужденный с улыбкой проглотить оскорбление, Романи попытался свести до минимума свою ответственность. Он, это верно, запоздал со стихами для композитора, но виноват не он один. Если бы синьор маэстро Беллини удовольствовался сюжетом, выбранным поначалу, то у него уже имелось бы почти все либретто «Кристины». Замена сюжета, сделанная по желанию маэстро, все перевернула, и ему пришлось писать либретто заново, а у него, между прочим, очень много работы для театров Милана и других городов.

Таковы были доводы, приведенные Романи, — объяснения, которые оставили миланского полицейского чиновника совершенно равнодушным. Выполняя функции связного между либреттистом и губернатором Венеции, он попросил прославленного поэта изложить письменно свои изъяснения и подписать их по всей форме, дабы документ можно было отослать в Венецию в доказательство того, что задание выполнено. Таким образом Феличе Романи пришлось написать — возможно, даже под диктовку, поскольку подобного рода заявления в полицию отличаются определенным стилем, который не имеет ничего общего с литературой, — самую горькую в своей жизни прозу.

Из комиссариата он вышел взбешенным. Вызов в полицию был для него позорней пощечины, полученной у всех на виду. И кого он должен благодарить за это? Катанийского мальчишку, которому он сам помог занять одно из ведущих мест в музыкальном мире. Пригрел змею на груди, и теперь она жалит его. Поэт кипел гневом, не в силах пережить полученное оскорбление.

Он, известный либерал, иностранный подданный, писатель, пользующийся уважением крупнейших талантов мира, единственный из видных современных поэтов, кто пишет оперные либретто, он, Феличе Романи, стал игрушкой невежественного юнца, едва умеющего царапать нотные знаки, и неизвестно еще, что создал бы он без его помощи и без его поэтического сотрудничества.

Ослепленный гневом, Романи позабыл все искренние, скромные и великодушные слова, какие написал ему Беллини в августе, сожалея, что поэт не присутствует на новом впечатляющем триумфе «Нормы», и желая поделиться с ним своей славой, позабыл поэт и другие проявления любви и дружбы, доказательства почтения и уважения, которые питал к нему этот «мальчишка», оказавшийся при всех своих капризах и недостатках одним из немногих композиторов, кто разносил по всему свету его стихи, положенные на музыку, совершенно исключительную. Он выпустил из памяти, что Беллини стал единственным маэстро, который умел найти идеальное музыкальное созвучие его драматической поэзии.

Не задумался поэт — хотя бы на минуту — и над том, что раз уж Беллини (или кто-то за него) вызвал его в полицию, то, наверное, был прав, потому что дело совершенно безотлагательное, а сам он абсолютно пренебрег им. Но в эту минуту интересы музыканта не имели для него никакого значения. Их затмевало полученное оскорбление. Романи был слишком занят собой, чтобы найти в себе силы понять и простить Беллини. Его возмущение с каждым часом разрасталось, а не проходило. И он решил отправиться в Венецию, дабы поставить все на свои моста, и, естественно, бросил на произвол судьбы других композиторов, ожидавших от него обещанных стихов для своих опер. Среди них был и славный Доницетти, которому пришлось ждать либретто «Паризины» для театра Пергола до самого марта.

Эти события произошли во второй половине декабря. Есть основания полагать, что Романи не сразу приехал в Венецию. А Беллини тем временем начал репетиции «Нормы», и если они приносили ему какое-то удовлетворение, то ни в коей мере не снимали огорчения из-за вынужденной остановки в работе над «Беатриче». «Чувствую себя хорошо, — писал он 10 декабря Сантоканале, — и если бы поэт прислал мне стихи, моя душа успокоилась бы». Но поэт через несколько дней лично излил на него всю свою злобу.

«Норма» прошла в Венеции 26 декабря 1832 года. Успех был объясним особенностями воздействия на публику такого рода музыки — нужно было прослушать оперу несколько раз, чтобы проникнуться всей ее мелодической красотой. «Она подобна операм великих композиторов, — писал о «Норме» Локателли, — и является плодом глубокого осмысления. И чем больше слушаешь эту музыку, тем больше открываются ее достоинства».

Но такие оценки, наверное, вызвали у Беллини лишь горькую усмешку, так как «сердце у него разрывалось на части». После приезда Романи в Венецию — это произошло, по-видимому, в конце декабря или в самом начале января — последовали неприятные сцены и столь же неприятные события. Взбешенный поэт набросился на музыканта и импресарио, требуя объяснений, на каком основании ему было нанесено столь унизительное оскорбление, как вызов в полицию. Беллини взял на себя ответственность за то, что предупредил Ланари о возможности срыва премьеры повой оперы, так как Романи не присылает ему стихи. Импресарио оправдывался тем, что вынужден был обратиться к губернатору Венеции, потому что Беллини забил тревогу, иначе он не сделал бы этого. «Маэстро обвинял импресарио, импресарио — маэстро», — вспоминал впоследствии Романи. Однако «льстивые речи одного и глубокие вздохи другого, — заключал поэт, — смягчили мою обиду, я запираюсь у себя дома и пишу, пишу, переписываю и переделываю по много раз либретто — вплоть до самого последнего момента перед выходом на сцену».

Это оправдание всего лишь парафраза истины, потому что поэт в свою защиту написал то, что его больше устраивало, и в самом выгодном для себя свете. На самом деле «льстивые» слова Беллини и «вздохи» Ланари ни в коей мере не успокоили Романи. Излив накопившуюся злобу, он захотел показать своим обвинителям, что раз уж они призвали его к выполнению взятого на себя долга, он, конечно, свой долг выполнит, но отныне будет соблюдать должное расстояние между собой и ними.

Одно недавно обнаруженное письмо показывает, что в конце концов Романи и Беллини стали обращаться друг к другу на «вы», как в самом начале знакомства. Непримиримый поэт прекратил дружеские отношения с музыкантом. Их общение сводилось теперь к строго профессиональным встречам — к обсуждению стихов и сцен требуемого либретто. Во всем остальном поэт позволял себе полную свободу действий, даже не здоровался с музыкантом при встречах на улице. Своим поведением Феличе Романи решил «поставить на место» этого нахального Беллини, которого слишком близко допустил к себе.

Композитор был искрение огорчен всем этим, особенно манерой поэта упрямо игнорировать его в присутствии кого-либо из знакомых. И если Романи вычеркнул из памяти время сотрудничества, которое соединяло их души во имя искусства, то о нем постоянно помнил Беллини. «Мое сердце обливалось кровью, — напишет он в примирительном обращении к поэту, — когда я встречал тебя на улицах Венеции в ту несчастливую пору, которую я не забуду никогда в жизни. Да, встречал, — настойчиво повторяет он, — и с мучительной болью говорил себе: «Так неужели придется порвать с тем, кто помог мне обрести столь громкую славу, кого я посвящал в самые тайные свои замыслы?» В свидетели своих страданий он призывает Джудитту Паста, друга Панадополи и баритона Картадженова, с которыми делился мучительными переживаниями.

Романи утверждал, что заперся у себя дома и писал либретто «Беатриче». Но что же еще ему оставалось делать при такой спешке и в столь напряженной ситуации?

Похоже, однако, что у него был какой-то свой, особый метод работы, особое расписание для вдохновения и для встреч с людьми: как обычно, стихи выдавались нетерпеливому музыканту в час по чайной ложке, нерегулярно. И все же Беллини старался больше не предъявлять ему никаких претензий, а если жаловался или переживал, то делился своими огорчениями только с друзьями, находящимися далеко.

12 января он писал Сантоканале, что ему предстоит огромный труд — написать оперу в короткий срок. «И все из-за кого? — задается он вопросом. — Все из-за того же моего оригинального поэта — бога лености!..» И далее завершает торопливое письмо: «Покидаю вас, потому что моя опера зовет меня…» И нет нужды, как нам кажется, добавлять, что премьера «Беатриче», назначенная на февраль, была отложена еще на месяц.

Пятнадцать дней спустя две картины, составляющие первый акт оперы, были закончены, оставалось только написать заключительный ансамбль. «Беатриче» продвигается, — сообщал он 27 января Рикорди, — думаю завтра начать работу над финалом первого акта, если Романи даст мне его…» По мере того, как шло сочинение оперы, он сопоставлял партии с вокальными возможностями певцов, которые должны были их исполнять, и содрогался при одной только мысли об этом. «Как пойдет моя опера, одному только богу известно: труппа ужасная!» — восклицал он. К счастью, над множеством бездарей возвышалась Джудитта Паста. Музыкант называет ее «якорем спасения при любом кораблекрушении» и перечисляет сольные номера, какие написал или еще напишет для нее, и сцены, где она участвует: «Номеров у нее достаточно, — заключает он, — и если я не испорчу их, то надеюсь, она спасет меня. В любом случае, если у оперы и будут достоинства, то они станут видны только в другом театре и с другими исполнителями». Беллини как настоящий художник забывает о разрыве с Романи, о его обидчивости и видит в нем только поэта: «Романи написал прекрасные стихи, а я, как всегда, стараюсь сочинять музыку, и если она не окажется сама по себе плохой, — добавляет он, — то не стыдно будет выйти на суд и другой труппы».

А Романи не был способен на подобные чувства. Напротив, он упрямо подчеркивал свое равнодушие к материальным затруднениям и душевным страданиям Беллини. Поэт не только не прислал ему стихи для финала, которые музыкант ожидал, но даже не оказался дома, когда композитор, прервав работу, пришел за ними.

«После того как я столько трудился, — с возмущением написал Беллини в записке, оставленной для Романи, — поверьте, мне было слишком тяжело, проделав путь до вашего дома, не застать вас…» После такого откровенного выражения недовольства далее в записке дает себя знать тонкое ехидство катанийца: «Если более важные, нежели либретто, дела вызвали вас куда-то, вы могли бы предупредить меня заранее…» — замечает он в конце.

В начале февраля работа шла более или менее нормально — и стихи вручались регулярно, и музыка сочинялась, так что 14 февраля Беллини мог сообщить дяде Ферлито: «Еще три номера осталось сделать для новой оперы, и она будет завершена». Это было сказано, очевидно, в светлую минуту, потому что на самом деле не все обстояло так радужно. Спустя всего три дня, 17 февраля, композитор пишет Сантоканале в самом мрачном состоянии: «Я совсем пал духом, потому что этот лентяй, мой поэт, так замучил меня, что я уже отчаялся закончить оперу…» И, как бы объясняя свое настроение, добавляет: «Осталось пятнадцать дней на постановку, а мне еще предстоит сочинить весь второй акт!» И результат ему видится буквально катастрофический: «Ох, какое же я предвижу фиаско!»

Он был охвачен ужасом, потому что его зажали со всех сторон. Для него было мучением писать оперу в такой спешке. Ведь ему необходимо время на обдумывание, на размышление, чтобы создать музыку, которую все справедливо называли «философской» — именно потому, что она рождалась в результате обдумывания, а не импровизировалась. Эта срочность и заставила композитора отказаться от некоторых едва набросанных номеров, в том числе от дуэта в третьем акте — от сцены двух героинь, борющихся друг с другом, интереснейшей в творческом плане страницы, которая могла бы в чисто беллиниевской манере, то есть одними только музыкальными средствами, завершить столь мрачную драму.

Напряжение в отношениях Беллини и Романи если и не усиливалось с каждым днем, то, во всяком случае, не ослабевало. В эту несчастливую пору «не могло быть надежды на примирение соавторов при той враждебной позиции, какую занимал поэт». Поэтому весьма спорным выглядит сообщение синьоры Бранка, утверждавшей, что Беллини, желая изменить финал «Беатриче», прибегнул — как предполагает вдова Романи — к какой-то забавной шутке, которая развеселила хмурого поэта. На последней странице рукописи Романи сделал такую приписку: «Вот тебе финал: только Беллини мог заставить меня злиться до самого конца и в конце концов рассмешить…»

Признавая, что эти слова были написаны Романи, мы не может считать, что они относятся к «Беатриче». Подобный факт свидетельствовал бы — при такой игривости и дружеском обращении на «ты» — о перемене в отношениях поэта и музыканта, об их примирении. Но тогда оно не произошло, потому что Романи, вручив свою работу Беллини и проследив за ее подготовкой к печати, получил положенный по контракту гонорар и уехал в Милан. А перед отъездом бросил в сторону Беллини еще один камень, вызвавший настоящий горный обвал.

Когда именно Беллини написал крупными буквами в рукописи «Беатриче» слово «конец» (его можно увидеть сегодня), нам неизвестно. Не знаем мы и о дне первой репетиции оперы. Ясно только, что последние числа февраля и начало марта были для музыканта и импресарио особенно напряженными, так как те оказались в затруднительном положении — спектакль еще не был готов, а недовольство венецианцев все возрастало. Неоднократное откладывание премьеры новой оперы, которая должна стать главным событием сезона, слухи о распрях между импресарио, Беллини и Романи — все это привело к возмущению любителей музыки.

Но публика не знала настоящих причин отсрочки и ничего не ведала о плане Ланари. А он полагал, что, выпустив «Беатриче» 6 марта, сможет до конца сезона, который должен был завершиться 24 марта, показать по крайней мере десять спектаклей оперы и таким образом удовлетворить интерес нетерпеливых венецианцев.

К сожалению, плану этому не суждено было осуществиться. Предвидение Беллини, что певцы не справятся с трудными партиями «Беатриче», оправдалось после первых же оркестровых репетиций. Труппа действительно была «ужасной», и провал оперы казался неизбежным. В ответ на уговоры импресарио Беллини попытался проявить всю свою выдержку: ладно, он согласен на меццо-сопрано Даль Сере, так как писал партию Аньезе, учитывая вокальные возможности певицы, ее еще можно было стерпеть. Но баритон Креспи не способен был исполнить партию герцога Филиппо Висконти, не вызвав в зале открытого возмущения. О таких певцах в Италии обычно презрительно говорят — «собака». Его нужно заменить и самым срочным образом.

Так возникло еще одно, и немалое, осложнение — в самый последний момент. В театральной жизни всегда возникают разные неожиданности, но такой, как эта, импресарио никак не мог предвидеть. Беллини, хотя и шел на какие-то не свойственные ему компромиссы, тут твердо стоял на своем, и Ланари пришлось уступить. К счастью, в это время оказался свободным баритон Орацио Картадженова, которого и попросили срочно приехать в Венецию, чтобы заменить «заболевшего» Креспи.

Однако и это было не так просто сделать, как предполагали поначалу, потому что партия Филиппо Висконти, написанная для Креспи, не ложилась на голос Картадженова, совсем иной по диапазону, по характеру и по своим ресурсам. Некоторые номера он просто не мог спеть в предложенной композитором тесситуре. Беллини не оставалось ничего иного, как переписать партию Филиппо на нового исполнителя и изменить в опере целых три эпизода. Это потребовало дополнительных усилий, и, помимо всего, пришлось потерять несколько репетиций.

Все это произошло в начале марта, и импресарио был вынужден в который раз перенести премьеру «Беатриче», теперь с 6 на 16 марта, чем вызвал еще большее недовольство публики, и если поначалу она обвиняла импресарио в чрезмерной скаредности при постановке спектаклей, то теперь обрушилась и на Беллини, считая, что тот заодно с ним. А Романи, закончив работу, только посмеивался: он приготовил кое-что, стараясь снять вину с себя и переложить ее на музыканта.

Причины раздражения публики и разного рода пересуды принялся комментировать Томмазо Локателли, владелец и издатель «Гадзетта ди Венеция», — журналист, несомненно, умный, отличавшийся язвительной иронией, но в данном случае мы не можем признать, что он с очевидной пользой применил свои качества, якобы пытаясь правдой успокоить людей.

Желая развязать газетную полемику, Локателли обычно прибегал к довольно изобретательному приему, который неизменно вызывал у публики желаемую реакцию, и делал это со вкусом. Он выводил на сцену воображаемый персонаж, который подписывался аббревиатурой «А. Б.» и называл себя «читателем из Фонцазо», то есть подписчиком из маленького селения, затерянного высоко в горах провинции Беллуно, где в ту пору — в такой-то глуши — меньше всего могли оказаться люди, живо интересующиеся событиями художественной жизни Венеции.

Каждый раз, когда журналист хотел с кем-нибудь поспорить, этот самый подписчик возникал с письмом, где смиренным тоном, в котором, однако, сквозило ехидство, просил издателя «Гадзетты» — официального правительственного органа венецианской столицы — разъяснить, почему что-то не происходит или происходит не так, как должно. На этот раз вопрос воображаемого синьора «А. Б.» касался некоторых обычаев, укоренившихся в Ла Фениче, где новая опера, которая должна стать «главным спектаклем сезона», не открывала, а фактически закрывала сезон, потому что показывалась за несколько дней до его окончания. «Не лучше ли было бы, — с невинным видом задает вопрос мнимый подписчик, — показать ее даже не в середине карнавала, а когда он совсем кончится? И не будет тогда ни недовольства, ни разочарований». И, притворяясь, будто ищет ответ на этот вопрос, «подписчик» начинает задавать каверзные вопросы: «Может быть, теперь стало модно давать новую оперу в конце сезона? Или, может, это прихоть певцов либо какая-нибудь махинация импресарио? Так или иначе, какая-то причина тут есть, во всяком случае, должна быть, поскольку даже мы, бедненькие, знаем, что у всего на свете есть свое почему…»

«Почему» столько раз откладывалась премьера «Беатриче», знал, конечно, и Локателли, вращавшийся в театральных кругах, и ему ничего не стоило воспользоваться мнимым подписчиком из Фонцазо, чтобы ответить публике на этот вопрос, получивший столько самых фантастических толкований, и тем самым развеять всякое недовольство. Однако журналист предпочел остаться на уровне сплетен, расчетливо используя их для еще большего разжигания страстей. Письмо воображаемого синьора «А. Б.» помечено 6 марта (то есть датой, когда должна была состояться премьера «Беатриче», отложенная на десять дней из-за смены баритона и доработки партии), а опубликовано оно 13 марта. На следующий день издатель ответил своему воображаемому собеседнику, начав таким образом обсуждение, которое восстановило венецианскую публику против Беллини и привело к тяжелым последствиям.

Отвечая своему синьору «А. Б.», Локателли напоминает, что показывать новую обязательную оперу в самом конце сезона уже стало правилом в театре Ла Фениче с тех пор, как антрепризу в нем держит Ланари. И в качестве примера приводит «Капулети» того же Беллини и другие новые оперы, поставленные в театре после 1830 года, которыми венецианская публика не могла по-настоящему насладиться, так как поневоле число представлений было ограничено.

Выпятив ошибки импресарио, автор статьи бросил несколько стрел и в сторону Беллини, отметив медлительность, с какой тот сочиняет музыку, и стремление маэстро во что бы то ни стало сделать все так, как нравится ему, пренебрегая вкусами публики, ожидающей его новую оперу. Или может быть, в Фонцазо, язвительно вопрошает Локателли своего вымышленного собеседника, думают, что написать оперу так же просто, как статью в «Гадзетта»? Нет, для этого потребуется очень много времени, может быть, даже год, потому что «эта «Беатриче», конечно, будет не такой оперой, как у всех других маэстро. Ведь нужно создать вещь превосходную, на все вкусы, ибо его «Беатриче» вскоре предстоит далекое плавание и она бросит якорь в более удобной гавани в Лондоне. А Венеция, острит Локателли, только успеет попрощаться с ней, пожелать счастливого пути!

Словом, статьи было достаточно, чтобы из мухи сделать слона и обрушить на импресарио и музыканта гнев публики ровно за два дня до премьеры оперы. Расчеты журналиста оказались верными и были подкреплены поддержкой — неожиданной или преднамеренной, бог знает — Феличе Романи, ловко вписавшего свои обвинения в предисловие к либретто.

Мы уже знаем, что знаменитые «предисловия» Рома-пи представляли собой всего лишь изложение точки зрения высокого поэта, снизошедшего до более низкой формы искусства, с целью заранее оградить себя от возможной критики. «Прекрасно знаю, гораздо раньше, чем вы мне об этом скажете, — читается между строк «предисловия» — что данное оперное либретто, написанное по такому-то роману или по такой-то пьесе, мало соответствует оригиналу, но это обусловлено только сжатостью оперного либретто и предопределено формой поэзии, скованной музыкой».

Пока речь идет о построении либретто, «предисловия» Романи выглядят лишь проявлением личного тщеславия, в каком у него, конечно, не было недостатка. Но предисловие, предпосланное «Беатриче», это настоящее предательство.

Новой «оперной трагедии» предшествует не обширное предисловие, как обычно, а короткое предуведомление, всего в несколько строк. Вначале сжато излагается сюжет, в котором действуют подлинные исторические лица[71], а в последнем абзаце поэт выставляет свое обвинение: «Из этой истории, которую можно прочитать в хрониках Бильи, Редуизо, Рипамонти и у некоторых других историков, — заключает он, демонстрируя свою эрудицию, — в опере использован только фрагмент. Я говорю «фрагмент», потому что неизбежные обстоятельства изменили фабулу, краски, характеры. И опера нуждается в непременном снисхождении».

Нетрудно представить, какое впечатление произвел на публику последний абзац с призывом к снисхождению. Что за причины вынудили знаменитого Романи кое-как переделать исторический эпизод? — спрашивали себя читатели предуведомления, проявляя готовность быть снисходительными к поэту и отыскать подлинных виновников его затруднений. Ответ казался очевидным. Романи обоснованно оправдывал себя, это верно, но великодушно не обвинял никого.

К тому же нетрудно было найти виновников в ошибках: конечно же, импресарио Ланари и синьор маэстро Беллини, которые уже давно сговорились — просто невозможно поверить в это! — обратиться за помощью к австрийской полиции, чтобы заставить поэта закончить либретто давно обещанной, но так до сих лор и не поставленной оперы, тогда как поэт хотел дать музыканту более достойное либретто, уже почти написанное, и оно, несомненно, весьма понравилось бы и венецианской публике.

Эти доводы, вынесенные на всеобщее обсуждение, лишь усилили недовольство зрителей и вызвали бурю.