Беллини

XXII «СЫН МОЙ, СЫН МОЙ БЛАГОСЛОВЕННЫЙ!»

Пароход «Король Фердинандо» прибыл в Мессину вечером 26 февраля с опозданием на несколько часов, из-за чего ему пришлось остаться на рейде. И несмотря на то, что на борту, кроме Беллини, находились такие важные господа, как английский банкир Камминг и генерал Ди Сант-Анна, назначенный новым командующим гарнизоном провинции Мессина, порт оставался закрытым для парохода, и пассажирам пришлось переночевать в море.

На берег они сошли в понедельник 27 февраля. Приветствие от родной земли и близких принес Беллини его отец. Дон Розарио, очевидно заранее извещенный о дне приезда Винченцо, поспешил вместе с дядей Гуеррера и еще несколькими родственниками навстречу ему в Мессину. Однако тотчас же выехать в родной город не удалось. И не столько потому, что путешественникам надо было немного передохнуть, сколько из-за празднеств, устроенных мессинцами в честь музыканта из Катании.

Самыми первыми воздали ему почести молодые любители искусства и литературы, поклонники романтической школы, для которых Беллини был воплощением идеала. Музыкант быстро подружился с ними и, пока находился в Мессине, охотно проводил в их обществе большую часть времени. Для Беллини устраивали приемы в частных домах и городских клубах, где композитор всегда бывал с большим удовольствием. А официальная встреча в театре была возглавлена самим губернатором провинции Мессина маркизом Делла Черда. Вечером 27 февраля здесь в присутствии автора исполнили оперу «Пират». Билеты были раскуплены в один миг. Желающих попасть в театр оказалось множество. Вспоминают, что один аристократ, прибывший с опозданием, вынужден был довольствоваться боковой ложей в четвертом ярусе, которую за огромные деньги перекупил у какого-то ремесленника.

Беллини вместе с Флоримо, отцом и родственниками первый акт прослушал в предоставленной ему ложе второго яруса. В антракте губернатор пригласил его к себе, в центральную ложу, и представил публике, наградившей маэстро бурными овациями.

Мессина долго хранила воспоминание об этом вечере как об одном из самых ярких событий в художественной жизни города, и спустя много лет, в 1867 году, на стене отреставрированного театра появилась мемориальная доска с надписью: «Здесь Рафаэль итальянской музыки Винченцо Беллини порадовал своим присутствием народ, аплодировавший нежным мелодиям «Пирата», и улыбался прекрасным музыкантам мессинского оркестра».

И действительно хроника тех дней отмечала, что композитор одобрительно кивал и аплодировал исполнителю соло на английском рожке в финальной сцене оперы. Но к певцам он отнесся прохладно. Одному катанийскому другу музыкант признался, что в Мессине видел своего «Пирата» «в щелочку приоткрытой двери».

Беллини покинул Мессину 29 февраля (1832 год был високосным) в тряском дилижансе, совершавшем почтовые рейсы в Катанию. Дорога в то время сильно отличалась от теперешней, столь живописной и удобной. В ту пору она не тянулась вдоль побережья, как сейчас, а шла через горы, потому что дилижанс должен был наведаться во многие отдаленные поселения. Только у Али дорога спускалась на берег Ионического моря, и вот тут-то Беллини ожидала особенно приятная встреча.

Дилижанс приветствовал небольшой любительский оркестр, исполнивший отрывки из опер катанийца, патетическую песню Амины, которую спела тогда еще совсем молодая Тереза Аморелли. Позднее она вспоминала, как растроган был этой встречей Беллини и как ласково благодарил ее.

Еще одна, последняя задержка в пути была в Ачиреале, где Беллини и его спутники остановились в гостинице на площади Сан-Себастиано, чтобы немного передохнуть. Они приехали сюда утром, а в полдень собирались двинуться дальше, надеясь засветло быть в Катании. Известие о том, что маэстро находится в Ачиреале, молниеносно облетело город, и любители музыки тут же устроили празднество. Встретив Беллини у дилижанса, они проводили его в гостиницу и не отпускали до самого отъезда, засыпав похвалами и сладостями. Музыкант отвечал на эти непритязательные знаки внимания столь же искренне и сердечно.

«Этот ангел скромности, — писал неизвестный нам свидетель встречи в Ачиреале, — был необычайно прост во всем. Он держался как самый обыкновенный путник. На нем был черный бархатный берет. Лицо нежное, красивое, живые голубые глаза, волнистые белокурые волосы, непринужденные манеры, приветливые, как и его душа. Он чистосердечно отвечал на объятия и поцелуи. Все видели в нем новую звезду на сицилийском небосклоне и восхищались им, лишь он один, казалось, был равнодушен к своей славе».

Впереди была цель, к которой он давно стремился, — Катания, родные, мать. Но последние километры, отделявшие его от дома, оказались самыми длинными. Дорога здесь тоже шла иначе, чем сейчас, не бежала по берегу Ионического моря, а вилась по крутым склонам гор от одного городка к другому, и только километров за десять-двенадцать до Катании начинала спускаться к побережью, проходя через виноградники, оливковые рощи, апельсиновые и лимонные сады, взращенные на застывшей лаве. А за серыми пустырями и зелеными рощами сияло море, голубое, как глаза самого музыканта, возвращавшегося на родную землю, к родным людям.

3 марта в 5 часов дня площадь у въезда в Катанию была запружена каретами и заполнена толпой, ожидавшей Беллини. Встретить его у северных ворот города прибыли губернатор провинции, князь Манганелли, академический совет университета и катанийцы всех сословий. И как только Беллини выглянул в окошко дилижанса, оркестр заиграл марш из «Пирата», а толпа радостно закричала, зааплодировала, замахала шляпами.

Губернатор пригласил Беллини в свою карету и усадил на почетное место — по правую руку от себя. В той же карете разместились мэр и ректор университета. Следом за ними двинулись экипажи, где находились представители властей, главы общины, аристократы и катанийские деятели культуры. Пышный и протяженный кортеж, во главе которого двигалась княжеская карета, запряженная четверкой лошадей, проехал сквозь ликующую толпу, по главной улице, через весь город и прибыл к Порта ди Ачи.

Беллини пришлось заплатить еще одну дань своей славе: он не мог остановиться там, где жила его семья. Это был маленький одноэтажный домик на самой окраине города в более чем скромном квартале Сан-Берилло. Здесь нельзя было принять такого знаменитого человека, как Беллини, и, когда стало известно о его приезде, родные решили, что он будет жить в доме дяди Винченцо Ферлито на улице, которая сейчас носит название виа Патерно — у Порта ди Ачи. И донне Агате пришлось смириться с этим, пролив еще одну слезу на алтарь его славы: она не увидит сына в родном доме.

Но она уже давно смирилась с подобными жертвами. Вот уже почти тринадцать лет с того далекого июньского утра 1819 года Винченцилло больше не принадлежал ей. Она слышала разговоры о том, что оперы, которые он написал, прославили его, но ей казалось, будто говорят о каком-то чужом человеке, хотя ее и уверяли, что он часто пишет и в каждом письме вспоминает ее, шлет приветы, поцелуи и деньги. Все эти прекрасные новости удивляли и даже утешали мать, но в то же время опустошали ее сердце.

Донна Агата с годами все острее чувствовала, что известность сына увеличивает расстояние между ними. Она радовалась успехам и победам, которые он одерживал, в аплодисментам, какими его награждали в больших городах, но все это слишком дорого стоило ее материнскому сердцу, потому что вместо вчерашнего Винченцилло, не столь знаменитого, но зато целиком принадлежавшего ей, теперь существовал прославленный на весь мир Винченцо Беллини. И она никак не могла свыкнуться с этим.

Однако она сумела скрыть боль своего сердца. Молчание, тайна, хранимая в глубине души, — вот главное, что отличает Агату Беллини. Поэтому и в воспоминаниях сохранилось лишь несколько слов, произнесенных ею, — восклицание, вырвавшееся точно стон души, когда она увидела, как чествуют ее сына. Слова эти приводит один родственник: «Сын мой, сын мой благословенный!»

Это — своего рода «Magnificat»[68] матери Беллини. В ее словах заключены радость и смирение, любовь и благословение — все самое высокое, на что способна божественная материнская нежность.

Беллини приехал в Катанию в субботу, накануне карнавала, который в том году начинался 6 марта, и, надо полагать, аристократические семьи, особенно те, что знали Беллини талантливым мальчиком, наперебой стали приглашать его к себе и устраивать приемы в его честь, чтобы показать, как они близки с этим молодым человеком, кому столько помогали прежде и кто теперь стал гордостью города. И поныне еще немало в Катании аристократических домов, где в полумраке гостиной с неистребимым запахом старых вещей, выцветшим штофом и изъеденной жучком мебелью стоит пианино, на котором Беллини играл «Норму». Инструмент этот с порванными струнами и со стертой клавиатурой хранится как семейная реликвия.

Стало уже банальным утверждение, что на любом приеме в ответ на просьбу сыграть что-нибудь Беллини исполнял фрагменты из своей новой оперы, чаще всего увертюру, каватину «Casta diva» и финал. Он делал это, наверное, не столько из желания познакомить друзей со своим последним сочинением, сколько для того, чтобы самому еще раз послушать и понять, как воспринимают его музыку слушатели. Не следует забывать, что миланская публика по-настоящему оцепила «Норму» уже после отъезда композитора, и первые сведения о несомненном, все растущем успехе оперы он получил лишь в Неаполе.

С другой стороны, катанийцы, присутствовавшие на приемах, в основном были его восторженными поклонниками, боготворившими и самого маэстро, и любое его сочинение. Попятно, что мужчины горячо аплодировали ему и сжимали в объятиях, а женщины утирали слезы со своих раскрасневшихся щек. Это был успех, который тоже не мог не радовать Беллини.

А простой народ Катании, не имевший возможности так близко видеть его, осаждал дом, где он жил, и окружал маэстро, едва тот появлялся на улице. Завидев его высокую стройную фигуру, все указывали на него пальцем. Он не мог сделать и двух шагов, чтобы следом за ним не пристраивались люди и не останавливались прохожие. И он охотно разговаривал со всеми — и со знакомыми и с незнакомыми.

Его сердечное обхождение и личное обаяние покоряло горожан, и без того фанатично влюбленных в маэстро. Однажды он услышал, как его окликает слабый старческий голос. Он обернулся. Какая-то старушка хотела догнать его и жестом просила остановиться. Подойдя к ней, Беллини узнал в ней соседку по дому, где жил в детство у дедушки на виа Санта-Барбара. Он наклонился и расцеловал старушку.

По-своему выразили ему уважение и почтение катанийские лавочники. Никто из них не хотел брать с него денег за покупки, а он чаще всего заглядывал в кондитерскую. Он очень любил миндальную нугу. Пришлось посылать за нею кого-нибудь из друзей. Зато он смог вдоволь наесться сладостей, когда приехал в монастырь Сан-Плачидо, по приглашению бенедиктинских монахинь, с разрешения епископа, разумеется.

В этом монастыре жили девушки из знатных аристократических семей. В свободное от молитв время они занимались рукоделием и приготовлением сластей, чем весьма славились в городе. Среди монахинь Беллини, конечно, знал многих. Самые пожилые еще во времена его юности заказывали композитору музыку для разных церковных служб, а тех, что помоложе, он встречал на пышных празднествах в их собственных домах. Теперь все хотели видеть его, и епископ монсиньор Доменико Орландо решил удовлетворить это невинное желание.

Соблюдая строгие монастырские правила, он устроил встречу в большом приемном зале. Беллини пришел в сопровождении своих друзей-священников и капеллана монастыря. Оказавшись в центре огромного помещения, маэстро словно был выставлен напоказ, так как монахини и прислужницы смотрели на него из-за решеток галереи, окружавшей зал. Пока настоятельница монастыря и самые пожилые монахини задавали ему вопросы, молодые монахини оживленно перешептывались, но их приглушенный говор тут же смолкал, едва только начинал говорить музыкант. Сохранилось предание, будто в центре зала был специально поставлен рояль и Беллини исполнил на нем «Casta diva». Послушав эту чистую просветленную мелодию, монахини монастыря Сан-Плачидо остались в полном убеждении, что музыку Беллини навевали ангелы.

Официальная часть празднества в честь прославленного соотечественника была разделена на два вечера: первый — в театре Комунале, второй — в мэрии. В перерыве между ними отцы города на особом заседании постановили наградить Беллини специально отлитой золотой медалью, которая напоминала бы ему о пребывании на родине. Решение это не было, однако, выполнено.

Вечер в театре Комунале был задуман для того, чтобы в чествовании музыканта мог принять участие весь город — от губернатора, мэра и советников до простого народа. Хотели, что было вполне естественно, поставить какую-нибудь оперу Беллини, например, «Сомнамбулу», но от этого плана пришлось отказаться, ибо в театре не оказалось дирижера — Пьетро Антонио Коппола[69] совсем недавно оставил свой пост и в поисках более шумных успехов уехал за границу.

Дабы не лишать горожан зрелищ, какие обычно устраиваются во время карнавала, импресарио Андреачи ангажировал «Ломбардскую труппу», которая давала драматические спектакли. В репертуаре ее были пьесы классические и псевдоклассические — на любой вкус. В последние дни карнавала труппа показала трагедию «Атрей», написанную катанийским адвокатом Джоаккино Фернандесом, влюбленным в театр больше, чем в законы, но весьма не похожего на Торриджани. Трагедия Фернандеса действительно имела такой большой успех, судя по газетным отчетам, что труппе пришлось повторять ее много вечеров подряд. Беллини присутствовал на представлении, которое, по всей вероятности, состоялось в воскресенье 11 марта.

Конечно, благодаря почетному гостю этот вечер превратился в большое праздничное событие, а программа его обогатилась выступлением тенора Де Роза, находившегося в Катании еще с осени, который в перерывах между актами «Атрея» спел арии из «Пирата» и «Чужестранки».

Публика горячо приветствовала Беллини, сидевшего в ложе губернатора. После исполнения его музыки зрители потребовали, чтобы он вышел на сцену, и музыканту пришлось подчиниться настойчивым аплодисментам. Но вышел он не один. Он вывел с собой своего отца и представил его публике, которая стала аплодировать еще громче, тронутая таким проявлением скромности и сыновнего почтения. Это были, конечно, самые счастливые минуты в жизни дона Розарио.

Неизвестно, какое впечатление произвела на Беллини трагедия Фернандеса. Он горячо аплодировал и расточал комплименты. Но мы знаем, каким он бывал дипломатом. Впрочем, можно не сомневаться, что мнение у него сложилось резко отрицательное. Нельзя утверждать, что Беллини ненавидел строгий и упорядоченный стиль классицизма, но он абсолютно не выносил подражания ему, когда повторялась одна только внешняя форма.

Известно также, что Беллини избегал в своих операх неоправданных кровопролитий, а в «Атрее», судя по сюжету, смертей было немало, и кровь лилась, как прохладительные напитки за праздничным столом. И если славный Фернандес, показывая Беллини свою трагедию, в глубине души лелеял надежду, что композитор придет от нее в восторг и захочет положить на музыку, то должен был в конце концов понять, как глубоко он заблуждался на этот счет.

Вполне возможно, что этот вечер в театре Комунале, несмотря на скуку от несносной трагедии и досаду из-за «петухов», какие нещадно пускал тенор Де Роза, Беллини все же предпочел бы другому чествованию, устроенному в мэрии 18 марта.

Стараниями организаторов здесь был представлен избранный круг интеллигенции, желавшей выразить уважение своему прославленному коллеге. Наверное, именно поэтому Беллини почувствовал себя совершенно подавленным. Вечер с выдающимися деятелями литературы, искусства и науки Катании еще можно было бы выдержать, если бы пятнадцать из них — пятнадцать! — не вздумали демонстрировать перед музыкантом свои собственные таланты, превознося Беллини в стихах и в прозе — даже по-латыни. На композитора обрушился поистине поток речей, од, вольных и анакреонтических поэм и сонетов…

Это была своего рода ярмарка тщеславия, на которой под предлогом восхваления знаменитого композитора каждый оратор получил возможность показать себя и насладиться декламацией собственных стихов. А Беллини был обречен выслушивать всех и улыбаться каждому, одобрительным жестом отвечая на все преувеличенные похвалы, от каких, наверное, не по себе сделалось бы даже богам Олимпа и обитателям райских кущ, и должен был каждый раз вставать, чтобы поблагодарить очередного оратора, похвалить его опус и уверить, что его сочинение, безусловно, стоит гораздо выше того, кому оно посвящено, и т. д. и т. д.

В каком состоянии вышел он после окончания приема, мы не знаем. Но несомненно, что, оказавшись на улице прохладной мартовской ночью, он испытал такое же ощущение, что и шахтер, поднявшийся на поверхность после долгого пребывания под землей.

Чтобы прийти в себя и немного успокоить нервы, Беллини в конце марта, когда уже поутихло любопытство к нему и поменьше стало визитов и приглашений, смог наконец свободно прогуляться по городу, посмотреть, как изменился он за время его отсутствия, побывать в местах, в каких жил в детстве.

Ему удалось также съездить в горные селения, где в эту пору цвели померанцы, и воздух был напоен их запахом. Это были поездки в мир красок, света и чудесных ароматов весенних цветов — визит вежливости в самые прекрасные места острова, которые он так любил и которые хотел показать другу Флоримо. Во время одной из таких поездок он навестил в маленьком селении Мауджери своего двоюродного брата Паскуале Беллини и проиграл у него дома всю «Норму» на том самом пианино, которое потом было подарено мэрии Катании и хранится теперь в Музее Беллини. В память об этом событии возле жилища Паскуале установлен бюст композитора.

Отъезд из Катании был намечен на 5 апреля. Начались прощальные визиты, и снова посыпались приглашения. Однако теперь искренние проявления любви и дружбы невольно окрашивались печалью. Винченцо как мог старался приободрить родителей. Мать он заверил, что скоро вернется — скорее, чем она думает. А с отцом у него был долгий разговор. Винченцо «признался ему, что хочет жить и умереть среди своих близких… хочет пожить спокойно в кругу семьи, которая, как он надеется, будет обеспечена наконец его трудами». Он улыбался родителям своей обворожительной детской улыбкой, и взгляд его светлел, а на щеках появлялись ямочки. Но улыбка эта выглядела теперь несколько принужденной.

Последнее бурное приветствие послал ему вулкан Этна, который накануне отъезда внезапно ожил и начал выбрасывать из центрального кратера «огромные столбы пламени вперемежку со столбами дыма». Устрашающее и поразительное зрелище для всех, кроме Беллини, который, судя по свидетельству Чикконетти (а он, несомненно, слышал об этом от родственников музыканта), якобы воскликнул с печалью в голосе: «И ты, Этна, хочешь в последний раз попрощаться со мной?», как бы предчувствуя, что больше он никогда не вернется на родную землю.